Быстрым шагом рассекали ночной Тулон, уютно спящий в домах. Где-то вдали маяк Латуш-Тревиль давал резкие проблески в сторону моря. Узкими улицами шли мимо освещенных фабрик, которые работали и ночью. В окнах виднелись снующие у машин тонкие руки француженок. Пахло фруктами и винными ягодами. -За казармами морских училищ караул звучно грохал бутсами по булыжнику.
- Агь-два... ать-два... - подсчитывал ногу Павлухин.
Перед аскольдовцами раздвинулись, ржаво скрипя, рыцарские ворота форта Мальбук, в лицо каждому так и ударило плесенью.
- Вам придется подождать, - сказал Вальронду дежурный офицер-француз. - Ваши матросы в бильярд играют?
- Не уверен. Но, если прикажу, то будут играть.
- Тогда пусть пройдут в бильярдные комнаты, а вам я могу предложить кофе...
Со двора форта грянул плотный, насыщенный пулями залп.
- Ого! - сказал Вальронд вздрогнув. - Вы люди не мирные?
- Это нам, французам, удается с большим трудом. Нелегко быть мирной нацией, имея под боком соседа - Германию.
- Кого это сейчас пришлепнули?
- Так... одного... пойманного на шпионаже. Советую вам располагаться как дома. На выстрелы не обращайте внимания.
Сколько можно пить кофе? Это же не вино, и Женька Вальронд выключил электрический кофейник. За толстой стеной казематов сухо потрескивали бильярдные шары. Форт давил на плечи старинной кладкой, от сырости познабливало. Наконец - раздалось:
- Русскому караулу моряков - на полигон! Было еще темно. И в этой темноте Вальронд ощущал черноту бушлатов, холод штыков, тепло жарких человеческих тел. Шли.
Цок-цок - по булыгам. И мерно качались тонкие лезвия.
Полигон...
- Я ни черта не вижу, - сказал Вальронд.
- Сейчас рассветет, - ответили из темноты французы.
И верно: медленно розовел вершиною Монфарон. Над фортами, клубясь в углублениях дворов и бастионов, плавал туман.
Но вот туман распался на волокна, и тогда караул увидел четыре тени...
Четверо висели на столбах, привязанные к ним. Ноги навытяжку, руки назад, на головах мешки. А перед каждым - яма.
И только теперь стало ясно, что отец Антоний в церковной палубе врал... Что караул завлечен на форт обманом. Что четверо осужденных живы. Вот они, шевелятся в мешках...
- К но-о... хе! - скомандовал Павлухин, и еще раз брякнули прикладами, вглядываясь в рассвет.
А позади уже сходились перебежками, словно готовясь в атаку, террайеры (туземные стрелки).
- Что это значит? - закричал Вальронд, поворачиваясь к французам. При чем здесь мы?.. Караул, кру-у...хом!
Развернулись - и увидели, что аннамиты уже выкатывают тяжелые пулеметы. Оттуда - ответ:
- Приговор прочитан, еще в тюрьме... Они готовы к смерти!
И тогда мешки зашевелились снова.
- Пожалейте... мы же свои! (голос Захарова).
Но его перебил голос другой - буйного Сащки Бирюкова:
- Лучше уж вы, чем союзники... Только скорее!
Бешенцов вдруг завел из-под мешка свою молитву.
Сеется семя, как кончен день,
Сеется семя, как ляжет тень...
А тело Шестакова уже провисло в мешке - беспамятное. Павлухин шагнул назад, и восемь "шошей" разворотили под ним рыхлую землю. Он отскочил под пулями, крикнув:
- Господин мичман! Вы знали, куда нас ведете?
- Я знаю не больше вас... Со мною никто не считается!
Мешки двигались. Была жуткая минута.
Туман осел книзу, и когда к ним подошел французский офицер, то из тумана смотрела только его голова в высоком кепи, словно обрубленная точно по шее.
- Нам это надоело, - сказал он Вальронду. - Мы знаем русских за мужественных людей... Сверим часы. Если через три минуты вы не закончите, мои сенегальцы ждать не станут. Они - варвары, и могут быть лишние жертвы...
Дали понять точно. Прошла одна минута, вторая...
- Да что же вы, братцы? - кричал Бирюков извиваясь.
А караул плакал... Вальронд, плакал вместе с матросами.
Стрельба продолжалась минут около пяти и затихла.
Мешки шевелились, столбы уже стали качаться над ямами.
- Сволочи! - кричал Захаров. - Стрелять разучились?
- Прикончите, - стонал Бирюков. - Сашка Бирюков вам все прощает... Сашка все понимает, он уж такой...
А из-под мешка баптиста сочились на восход слова:
Сеется семя позора, греха,
Сеется семя обиды и зла...
Шатаясь, почти падая, к Вальронду подошел Павлухин.
- Патроны, - сказал, - кончились... Амба!
- Сколько же выпустили?
- Все подсумки... А там - двести сорок.
Двести сорок - в божий свет... Мимо!
Черномазый террайер, сверкая белоснежной улыбкой, подтянул к караулу ящик с патронами и убежал обратно... Ящик опустел, как и подсумки до этого. Но мешки шевелились... Караул целил в небо. Прямо на розовый Монфарон. Мимо, мимо, мимо! Пусть добрая Франция отворит свои арсеналы - все пули сейчас мимо!
- Прочь! - кричали французы. - Убирайтесь к черту все...
И сенегальцы, склонив штыки, пошли вперед... Возвращались уже не строем, а гурьбой. Кто-то из матросов нагнулся, подкинул на руке булыжник и сказал:
- А чего тут думать? - И дрызь - по стеклам витрины. Не сговариваясь, облепили плечами фургон - и он полетел на панель, дружно перевернутый. Ларьки - в щепки. Упряжь ночных ломовиков - на куски... Вальронд не вмешивался, Павлухин тем более: пусть громят... гнев должен найти выход хоть в этом.
