Ну, выпили. Ну, закусили. Ну, поболтали... И все!
В соборе Николы Морского духовенство отслужило благодарственный молебен - по случаю счастливого водворения у власти господ Гучкова, Терещенко, Шингарева и Керенского. Зло сорвали только на городовых. Их так затюкали в Мурманске, что они просили уволить их по... "домашним обстоятельствам". Каперанг Коротков (вследствие уважительных причин) распорядился отпустить их на волю вольную, согласно статье No 88 "Устава о пенсиях". Взамен городовых создали милицию, которой никто не боялся. На серьезные драки вызывалась по тревоге пожарная команда с крючьями, чтобы этими крючьями растаскивать дерущихся, словно собак (и потому пожарных все боялись и уважали).
Совсем не было на Мурмане той среды, которая могла бы действовать в революции активно. Большая часть офицеров, даже монархисты, приняли свержение царя как должное: им было ясно, что монархия не способна править страной. Пожалуй, один лишь каперанг Коротков выразился энергичнее всех. Сидя под громадным портретом Николая Второго, он плакал и говорил так:
- Тридцать семь лет его величеству служу... Да, служу-у! Но купцам да хохлам служить не намерен! Господа, мы, корпус его величества, аршинникам служить не станем...
Первые дни колобродили матросы с линкора "Чесма". Команда отпетых черноморцев - как правило, сынки богатых мужиков Полтавщины и Черниговщины, - они возглавляли вольницу, порожденную тоскою серой брони и натиском тех событий, которые не могли переварить их тупые головы. И вот заплескались по шпалам широченные клеши. Дулями висли из-под бескозырок обмороженные уши. Бушлаты - до копчика, нарочно подрезанные. Ленты - до ягодиц. А в глубоких вырезах форменок - голые груди с татуировками русалок, и там, словно в дамском декольте, броско горели в кулонах драгоценные камни - яхонты, сапфиры, бриллианты.
Это были не матросы славного Севастополя, а шпана с одесских кичманов, и все они бражно трепались по улицам Мурманска, выкрикивая в сторону затаенных окон контор и штабов:
- Даешь вагоны! Домой хоцца! Надоело кота за яйца тянуть...
Громадное Красное знамя хлопало над бараком контрразведки. С алым бантом поверх шинели стоял на крыльце "тридцатки" поручик Эллен; бледное и узкое лицо его, казалось, ничего не выражало. И когда братва, выписывая кренделя по снегу, зашаталась мимо, гонимая обратно на корабли морозом и ветром, поручик Эллен презрительно выдержал на себе матросские взгляды.
Наконец дошел до флотилии и знаменитый "Приказ No 1": объявлялось равенство чинов, контроль комитетов над распоряжениями командиров, честь можно было отдавать офицерам только на службе, а можно и вообще не отдавать: пошел он к черту, офицер этот... На Мурмане честь отдавали, офицеров не выбирали, каждый был занят собой, и каждый стремился как можно скорее удрать домой. Матросу и солдату нечем было утешить себя в этом краю. Ну как мужику глядеть на этот голый камень? Тьфу его, даже картошки не родит. Землю с юга в мешках возят, по скалам сыпят ее... Урожай - с дробину, курям на смех. И кур здесь нету. Многим тогда все на Мурмане казалось чуждым, гиблым, окаянным и совсем не нужным для России!
Вскоре дошли слухи о кронштадтских событиях. Черные ночи в пламени буйных выстрелов осветили издалека и мурманские скалы. Шепотком офицеры делились:
- В Гельсингфорсе офицеры спят уже на берегу. В каютах режут... Убит адмирал Непенин, командующий Балтфлотом.
- Господа, господа! Вице-адмирал Вирен, вечная ему память, исколотый штыками, брошен матросами в овраг, где и опочил...
- А в Севастополе кидают офицеров в море, привязав к ногам котельные колосники. У меня там приятель, так он - бежал.
- Позор! А что адмирал Колчак?
- Адмирал Колчак оказался ренегатом: его матросы носят на руках до автомобиля, а он митингует. Там комитеты...
Но из-под спуда потаенных страхов и опасений уже пробивалась осторожная догадка: нужен пластырь, чтобы оттянуть горячечный жар от флотилии; если будут создавать Совет и на Мурмане - не препятствовать. В эти дни Совет был создан, в него чья-то рука подсадила эсера-максималиста Шверченко, прапорщика этапного рабочего батальона. Эсер, да еще максималист, - это страшно. Наверняка весь в бомбах, папироска во рту, и стреляет так: хлоп - и нет человека, гасит он свечи пулями...
В клубном бараке флотилии табачный дым оплывал слоями. Кожура апельсинов и расщелканные семечки покрывали пол. Ноги скользили на корках, кожура трещала. Вытянув шеи, сидели солдаты гарнизона, вдоль стен кучками толпились офицеры с линкоров и миноносцев, с тральщиков и посыльных судов.
Шверченко оказался маленьким тщедушным человечком с повадками приказчика из лабаза, - наверняка его призвали в армию из последнего запаса. Дурно смазанные сапоги эсера-максималиста сыро и неприятно чавкали.
