– А почему и нет?.. Неужели вы думаете, инженер, мне не опротивело наблюдать, как в нашу русскую печку лезут с ухватами немец – с одной стороны, а с другой – англичане с французами? Моя жизнь прошла в русской армии. Эта армия выродилась до такой постыдной степени, что даже отступать разучилась – она просто драпала! Большевики не станут ее реставрировать – я это понимаю. Хорошо, тогда я согласен стоять в строю новой армии – Красной. Разумеется, в том случае, если в новой армии сохранится преемственность былых громких традиций армии старой!
Ронек поднялся, весь сияя:
– Господин полковник, поехали к нам.
– К вам? Куда, молодой человек?
– В Совжелдор! Сейчас у нас такое положение на дороге. Мы будем заново создавать отряды, и – я это чувствую! нужна именно мобилизация. Мы вас примем.
Сыромятев отбросил вилку на замызганную скатерть.
– Послушайте… А вы, при всей вашей милой непосредственности, к стенке меня там не поставите?
– За что, полковник?
– Вот именно за то, что я… полковник! Имею отличный послужной список. И при старом режиме меня только медом не мазали. А так… я все имел. К тому же домовладелец. В Лигове!
– Подумайте, – ответил Ронек. – Товарищ Спиридонов не такой человек, чтобы ни с того ни с сего поставить вас к стенке.
– Я не умею думать на людях, – застыдился Сыромятев. – С вашего разрешения, господа, я удалюсь.
Он действительно встал и вышел из чайной.
Ронек сказал:
– И уже не вернется. Мне один такой уже попадался. Какой-то капитан. Еще и пять рублей взял у меня…
– Не говори так, – возразил Небольсин.
Волоча по полу края шинели, Сыромятев вернулся к их столу Куснул толстую губу.
– Не подумайте обо мне так, что, мол, подобрел от еды. И не за хлеб. Не за положение. Нет! Поехали. Буду служить…
Он повернулся к Небольсину, подавленно молчавшему:
– А вы в Мурманск?
– Да.
– Что ж, прощайте. Я знаю, меня там приласкали бы, как боевого офицера. И все-таки я избираю Петрозаводск. Так уж случилось сейчас, что большевики – это и есть Россия, а я офицер русской армии, и я обязан служить отечеству, оскорбленному и ослабевшему… Реставрации старой армии мне отсюда не видится. Нет. Напрасно хлопочут некоторые мои бывшие товарищи…
Дымно ревел в те дни гудок Онежского завода: пришло тридцать восемь человек – большевики. Молча построились. Их сразу бросили в бой. Против финских отрядов, рыскавших у дороги. Обратно привезли трех раненых – они были ужалены пулями в спину.
– В спину? – не поверил Спиридонов, вставая.
Полковник Сыромятев держал руки по швам.
– Да, в спину, – ответил. – Впрочем, позвольте сначала задать вам, Иван Дмитриевич, один нескромный вопрос.
– Пожалуйста, – разрешил Спиридонов.
– Вы сами воевали?
– Воевал.
– Так почему же вы бросили в бой людей, – спросил его Сыромятев, – даже не объяснив им азбуки боя? Они ранены в спину. Хорошо, что не в затылок. Что получается? Боец стреляет во врага и тут же, по глупости, подхватив винтовку, скачет вперед. А сзади его стегает своя же пуля… Очень смело! – похвалил Сыромятев. – Но зато и неумело.. Вы как дети малые.
Спиридонов был пристыжен.
– Хорошо. Вы, я вижу, человек упрямый и своего добьетесь. Мы с вами, чувствую, сработаемся…
Они действительно сработались – как две шестерни в одной машине. Помог этому сам Спиридонов.
– Вот что, – сказал он как-то. – Меня, как вы знаете, некоторые недобитые бандитом зовут. Сплетни разные по Мурманке ходят. И – боятся… Если я замечу, что вы, полковник, из страха или еще почему-либо служите нам, то я… Да что тут долго размазывать! Просто я вас перестану уважать.
– Товарищ Спиридонов, – перебил его Сыромятев, – кто вам сказал такую чушь, что я вас боюсь? Зарубите себе на носу: полковник Сыромятев ничего не боится…
В эти дни Совжелдор выделил делегата на IV съезд Советов – Павла Безменова. И был дан ему наказ: доложить правительству, что положение на севере создалось странное. О переменах на Мурмане почему-то извещают исполком Совжелдора в Петрозаводске, но Центр о событиях ничего не знает. И образован для управления краем подозрительный триумвират – из француза, англичанина и одного русского, никому не известного человека (совершенно беспартийного).
Перед отъездом Безменова Спиридонов отозвал парня в сторонку – подальше от всех.
– Ежели увидишь, Павлуха, товарища Ленина, то передай ему так: мол, мы здесь опасаемся захвата дороги.
Безменов даже не поверил:
– Неужели?
– Да, – кивнул Спиридонов. – Так и скажи: опасаемся!
– Финны?
– Нет. Похуже. Англичане.
Небольсин вернулся в Мурманск, навестил лейтенанта Басалаго.
– Мишель, а вы знаете, что граница у Печенги открыта?
– Знаю. Ни души. Только монахи. И – колонисты.
– А финны не пойдут туда?
– Финны уже пошли…
Поезда из бывшей столицы стали в Мурманске редкостью: сбитые кое-как эшелоны (половина теплушек, половина пассажирского разнобоя) осаждались мурманчанами, жаждущими свежих новостей. А чья-то рука вырезала клочок газеты, намочила его в воде и намертво приморозила к дверям вокзала. Каждый теперь мог прочесть:
