– Это нехорошо, – говорил обиженно. – Коли уж позвали, так веди себя как положено. И надо знать, кого щупаешь.
– Да не щупал я, – отговаривался «галантерейный» Шверченко. – Подумаешь! Дотронулся только…
– Ну садись. Черт с тобой!
– Кого ждем-то? – спросил Шверченко, присаживаясь.
– Комиссара.
– Это Харченку-то?
– Его самого… Обещал свою шмару привести!
– Это какую же?
– Да Дуньку косоротую, что с Небольсиным пугалась.
– Ой, дела! – засмеялся Ляуданский.
Пришел Тим Харченко – весьма представительный. Где-то под локтем у него торчала голова Дуняшки в новом платке с разводами.
– Хэлло! Мир честной компании, – заявил он.
Зиночка с презрением разглядывала «комиссаршу».
– Миленькая, дайте я вас поцелую… Ах!
Шверченко показал всем, какие у него теперь новые часы.
– Идут, – сказал, – как в Пулковской обсерватории. Тут было отставать малость начали. Так я подкрутил вот эту фитюльку, и опять – ну прямо секунда в секунду. Швейцарские!
– А у меня вперед забегают, – поддержала мужской разговор очаровательная Зиночка. – Прямо не знаю, что с ними делать…
Дуняшка, выпятив живот, обтянутый розовым муслином, напряженно рассматривала иностранные закуски.
– Не будь колодой, – шепнул ей Харченко. – Люди культурные, веди себя тоже культурно. И с тарелки не все доедай.
Сели за стол. С трудом смиряли приятное волнение перед первой рюмкой. Это волнение приятно – как любовное.
– Ну, тост! – сказала Зиночка. – Мужчины, прошу…
Поднялся за столом Шверченко.
– В минуту всенародного торжества, когда силы свободы неутомимо борются с аннексией германского капитала, мы, представители новой власти мурманской автономии, врежем сейчас первую за то, чтобы не была она последней!
Врезали.
– О, грибочки! – обрадовался Мишка Ляуданский, разглядывая через пенсне, мешавшее ему видеть, тарелку с соленьем.
– Это мой собирал, – загордилась Зиночка. – А я солила. Каратыгин с трудом прожевал жвачку.
– Хозяйка! – показал он всем на свою дражайшую.
Выпив по второй, Шверченко нежно обнял Харченку:
– Комиссар, а она у тебя… не тае?
– В самой норме, – ответил прапорщик.
– С икрой, кажись, баба-то тебе досталась!
– Чего?
– С пузом… Ты разве сам-то не замечал? Харченко кинуло в пот:
– Да хто их разберет, этих баб… Вроде и ни!
– Товарищи, товарищи, – засуетился Ляуданский, – новое, сообщение: большевистский Совжелдор в Петрозаводске отказывается признать наше краевое управление. Каратыгин, а вот это тебя касается: Совжелдор просит тебя дела сдать, а мандат твой уже аннулирован…
– Еще чего захотели! – вдруг раскраснелась Зиночка, теряя очарование. – Мой столько ночей не спал, сил столько на них, сволочей, угробил, свои дела все запустил! А теперь, когда живем слава богу, им дела наши не нравятся?.. Пошли их всех к чертовой матери! – наказала она мужу, распалясь.
– А я теперь плевал на Петрозаводск, – невозмутимо отвечал Каратыгин. – Я знаю, чья это рука… Тут, помимо большевиков, еще два ренегата работают: Ронек из Кеми да наш – Небольсин. Но у нас теперь свое, краевое, управление. И вот его я признаю. И союзники со мной будут иметь дело, а не поедут к большевикам в Совжелдор… Дорога – наша!
– Этот Небольсин – душка, – сказала Зиночка, как опытный провокатор в женских делах, и со значением глянула на Дуняшку.
Дуняшка мигом раскрыла рот:
– Одних носков у него… сколько! Един день поносит, а второй уже – не. Постирай, говорит. Все руки обжвякаешь стирамши. Одних пустых бутылок, бывало, на сорок рублей сдавала в лавку обратно… Во как жили!
– У него – рука, – показал Шверченко на потолок вагона. – С этим Небольсиным сам лейтенант Уилки цацкается.
– Будут цацкаться, – ответил Каратыгин, – коли магистраль в его руках: хочет – везет, не хочет – не везет.
– Баре, – надулся Ляуданский. – Золотопогонники!
– Ну это ты не скажи, – возразил ему Тим Харченко, присматриваясь к животу своей, Дуняшки. – Это как понимать. Есть и такие, что погоны себе на совесть заработали. Вот я, к примеру… До всего достиг сам. Теорему господина Гаккеля хто знает?
Увы, никто не знал теорему Гаккеля.
– Вот! – сказал Харченко довольный. – А я постиг. И потому мне погоны к лицу… Иван Петрович, чего же не наливаем?
Каратыгин бойко схватился за бутылки:
– Вино, вино! Оно на радость нам дано…
– Кушайте, дорогие гости, – напевала Зиночка. – Чего же вы ничего не кушаете? Мажьте горчицу, Тим, погуще, эта горчица не наша – английская, она глаз не выест.
Ляуданский под столом нащупал лядащую ногу Зиночки. Глаза их встретились. Быть беде великой! Великосветскому скандалу, кажется, в Мурманске быть. Просто страшно, как бы не закончился сей «файвоклок» грандиозной и увлекательной потасовкой!..
– Музыки хочу, – выламывалась Зиночка, понимая, что она первая барыня на деревне. – Танцев желаю… огня… простора… света… страсти!
– Будет! – заорал Шверченко, вскакивая. – Зинаида Васильевна, все будет… – И он стал заводить граммофон.
Харченко рывком оторвал от еды Дуняшку:
– Мадам! На один тур…
Дуняшка беспокойно терлась животом о мундир «комиссара».
