– Полковник Сыромятев – военный инструктор при Красной гвардии Совжелдора. Он верой и правдой…
– Стоп! – задержал его Процаренус. – «Верой и правдой» – это слова из казарменного лексикона проклятого царского прошлого. Нам не нужны его «вера и правда»… – И повернулся к растерянному Сыромятеву: – Сдайте мандат!
Полковник не шевельнулся, стоял – как дуб, кряжистый, и медленно наливалась кровью его шея.
– Сдай мандат, контра! – заорал Процаренус.
– У меня… нет мандата.
– Как же ты служишь нам?
– Служу… на честное слово.
– У царского офицера нет честного слова!
И тогда Сыромятев пошел вперед грудью.
– Врешь! – выкрикнул. – Есть!
– Мы не удосужились выписать, – сказал Ронек.
Процаренус жестом подозвал к себе бравых «порученцев»:
– Полковника – в последний вагон. Отвезем куда надо. Там он расскажет нам подробнее, каковы его «вера и правда».
– Это подлость! – Ронека даже замутило. – Как вы можете? Человек пришел в Красную Армию по доброй воле, еще до призыва всех офицеров, он честный офицер… Он – хороший человек!
Сыромятев протянул инженеру руку на прощание.
– Петр Александрович, – сказал он, – не надо меня расписывать… Лично вам и лично товарищу Спиридонову я очень многим обязан. И благодарен! Но… не огорчайтесь: я предчувствовал, что этим все и кончится для меня… Еще раз – прощайте!
Сыромятева под конвоем увели, и Процаренус взялся за Ронека:
– Ну а с вами у меня будет разговор особый… Кстати, совжелдоровец, вы большевик?
– Беспартийный большевик, – ответил ему Ронек.
– Сейчас, – продолжал Процаренус, – следом за мною пройдет на Званку французский бронепоезд. Так вот, не вздумайте дурить и перекрывать перед ним пути.
Ронек стянул с головы путейскую фуражку, погладил пальцем молоточки на скромной кокарде.
– А ведь знаете, – ответил спокойно, – я человек предусмотрительный. На всякий случай я перекрыл пути не только перед бронепоездом, но и перед вашим эшелоном тоже. Ибо мне многое не нравится в вас… Может, вы и убежденный человек. Мне, как беспартийному большевику, судить о вас не следует. Но все, что вы сделали, делаете и будете делать, – все это вносит сумбур и путаницу. Есть честные люди на дороге, которые, к сожалению, честно поверят вам.
– Вы это… пошутили? – нахмурился Процаренус.
– Увы, я серьезный человек. И мне не до шуток.
– Французский бронепоезд должен пройти. Я дал слово в Мурманске местному совдепу. И не только совдепу, а и… выше!
– А я дал слово своей совести, что задержу его. Любыми средствами: петардами, завалами, винтовками, гранатами, камнями… Вас я задержу тоже, – закончил Ронек тихо.
И тут Процаренус понял, что этот маленький человек, почти мальчик, с такими нежными ручками, этот инженеришко говорит правду: они будут драться.
– Взять контру, – велел Процаренус.
…Сыромятев сидел в узком купе за решеткой (купе было когда-то почтовым) и видел, как Ронека стащили под насыпь и застрелили тремя выстрелами в упор. Убили зверски, грубо и неумело. Кажется, когда поезд тронулся, Ронек был еще живым – он вдруг перевернулся и скатился по щебенке вниз под насыпь…
Сыромятев подумал и постучался в двери.
– Только до уборной… – сказал он часовому.
Под ногами пружинил пол. Один удар головою назад, и часовой рухнул навзничь. Вырвав из рук его винтовку, Сыромятев распахнул двери на задний тамбур, где стоял дежурный «максим», и штыком сбросил пулеметчика на свистящие рельсы.
– Всех! Всех! Всех! – остервенело ругался Сыромятев.
На выстрелы уже бежали из первых вагонов бравые «порученцы» Процаренуса – слишком горячие молодые люди. Сыромятев срезал их одной очередью вдоль вагона: всех, всех, всех!..
Струя свинца хлестала по коридору, кружились сорванные пулями шторы, летела щепа дверей, вдребезги разлетались зеркала и окна. Вагон был наполнен воем и грохотом.
Поезд дал тормоза. Оставив пулемет, Сыромятев на ходу спрыгнул с площадки, и, когда за ним кинулись в погоню, полковник уже скрылся в густой чаще, и только трещал вдалеке валежник.
Нагадив где только можно и наследив вдоль Мурманки грязью предательства и кровью честных людей, Процаренус покинул север и где-то затих.
Позже этот человек был разоблачен и судим.
Но это случилось позже. А сейчас…
Сейчас бронепоезд интервентов, пыхтя парами, стоял уже на путях Званки (отсюда до Петрограда было всего сто четырнадцать верст).
Нет, никуда не сдвинулись – опять то же место: Бабчор (высота № 2165), Македония, Новая Греция.
Здесь агония продолжалась.
Для него – для подполковника Небольсина – эта агония закончилась ужасно.
Вот как это случилось.
С утра на позиции подвезли подкрепление – стрелков из Ораниенбаумской пулеметной школы (еще старого выпуска, до революции). Выдали батальону завтрак: опостылевшие сардины в оливковом масле, пакеты сморщенных фиников, коньяку – по бутылке на каждого, что значило – атака, ибо в обороне давали по бутылке на двоих.
Над развороченной землей Македонии дымился пар: было очень рано, но земля уже трещала от жара…
– Пить! – стонали солдаты. – Когда уже подбидонят нам воду?
