Но в двери Германии уже стучались матросские кулаки революции, и немецким генералам ничего не оставалось, как униженно умолять победителей о снисхождении.
– Нам, – говорили они Фошу, – очень нужны ваши условия. Мы, немцы, более не в силах продолжать борьбу.
– Ах вот оно что! – воскликнул Фош. – Значит, вы пришли, чтобы просить о мире? Вы уже не способны воевать… Ну что ж, вот это мне нравится! Это совсем иное дело…
Так заканчивалась первая мировая война.
Белая птица мира коснулась своим метельным крылом и тех, кто пропадал сейчас на фронте Мурманской дороги, кто гибнул в лесах под Архангельском. Весть о Компьенском перемирии врезалась в сердце каждого солдата интервенции болью.
– А мы? – спрашивали в блокгаузах. – Для всей Европы уже мир, а мы осуждены еще дохнуть здесь? И вот вопрос: за что?..
– А сегодня холодно, – сказала Землячка. – Совсем зима… – И она сунула руки в рукава полушубка.
Старая большевичка, Розалия Самойловна Землячка была членом Реввоенсовета; она же возглавляла партийную работу в Шестой армии. Жизнь бросала эту женщину из края в край, и вот сейчас качались за окном скорбные ели, тянулась вдаль проселочная дорога, а ей было никак не согреться в этой холодной лесной сторожке…
Самокин поковырял вилкой картошку в котелке.
– Кажется, готова, – сказал он, голодный.
Землячка села за стол, громко позвала:
– Гершвин! Товарищ Иосиф… ну где ж ты?
В комнату, пригибаясь под низкой притолокой, вошел… сержант американской армии и потер здоровенные рыжеватые кулаки.
– О! – сказал он. – Давно не ел картошки в русском мундире.
Теперь сидели за столом трое. Каждый чистил для себя.
– Товарищ Гершвин, – объяснила Землячка Самокину, – родился в Одессе, но еще мальчиком родители вывезли его в Америку… Сегодня утром он перешел фронт.
– Сдался? – глянул Самокин в сторону американца.
– Зачем? – обиделся сержант. – У меня есть полк, есть твоя родина. Я прибыл совсем за другим. По делу!
– А как вы отнеслись к миру?
– Мы не видим его, этого мира. Консул прислал нам в полк поздравление с окончанием войны. Но он же сообщил, что мы остаемся здесь до самого конца…
– А какой будет конец? – спросил Самокин.
– Вот и мы в полку удивлены: что же является для нас концом? Архангельское кладбище многим уже знакомо…
Гершвин толково, без тени смущения, рассказал о многом. Англичане, говорил сержант, устроились в этой войне лучше всех. Когда наступление – они прикрывают наступающих. Когда же отступление – им не надобно поворачиваться: они и без того первые, а остальные лишь прикрывают их бегство. О белой армии, которая сейчас создается в Архангельске, и говорить не приходится: куда ни пошлют – за все спасибо.
– Но мы англичанам не спускаем, – похвастал Гершвин. – Особенно когда выпьем да встретимся, так мы их лупим где только можно. Мы же народ деловой и за дело умирать умеем. Но здесь у нас нет дела, и вот парни попросили меня сходить к вам, чтобы кое-что выяснить…
Землячка дополнила рассказ сержанта:
– Там есть один американский полковник, и он желает лично переговорить с кем-либо из видных большевиков… Ты не откажешься?
– Это на каком участке?
– Там, где Уборевич командует.
– А-а, я эти места знаю. Ну что ж, схожу. Переговорю…
В котелке осталась последняя картошина, и две вилки – вилка Землячки и вилка Гершвина – застыли в неловкости над нею. Только сейчас оба заметили, что эта картошина – последняя.
– Бери уж ты, – засмеялась женщина. – Ты молодой, такой большой, тебе больше меня надо.
– Возьму, – сказал Гершвин, – на дорожку…
…Вот и поздний вечер; сегодня французы сдают позицию американским стрелкам. Пока солдаты варят горячий глинтвейн, инженерная служба быстро углубляет «ленивые» французские капониры, возводит накат блокгаузов, ставит рельсы для подвоза боеприпасов, – американцы осмотрительны, и строить они умеют. Они же, эти американцы, и оказались самыми ненадежными в армии интервентов… Еще не успели допить глинтвейн, как один из них выскочил на самый бруствер траншеи, замахал руками:
– Э, русска! Не надо стреляй… А где книжки?
По ходам сообщения, среди красных бойцов, ползет шепот:
– Опять книжек просят! Давай книжек…
Пошли веселые перезвоны между штабами Шестой армии:
– Противник снова требует партийной литературы…
Москва и Петроград принимают из Котласа и Вологды сверхсрочные телеграммы: «Высылайте литературу на английском языке. О русской революции, о Ленине, о том, что такое Советская власть…» Даже бумагу стараются подобрать получше. Срочно печатают. На далеком севере, где-то между Емцой и Вагой, наступает затишье. Шестая армия стойко выдерживает эту тишину: никто не стреляет. В бойцах нет ненависти к врагу, – враг обманут.
А время от времени – над этой тишиной – возглас:
– Э, русска! Пуль-пуль не надо! Книжки давай…
– Потерпи, милой! – несется ответное. – За ними поехали.
– Эй, русска! Давай скорее, а то уйдем… Нам холодно!
Наконец литература прибыла, и ее пачками, словно гремучие гранаты, перебрасывают на сторону противника. Проходит день, два, три… До чего же тихо – даже не верится. Только шумит лес.
