– Спиридонов. – крикнул он издали. – А я этого сопляка собью, я ему этого не прощу. И кроме меня, сбить его больше некому!
– О ком ты там? – не понял Спиридонов.
– Да все о нем… о моем ученике, Постельникове! Из-за этой гниды мне пузо зашили гнилыми нитками. Нагибаться больно…
Он ушел над лесом – на север, на север, на север.
Ниже самолета летели гуси – тоже на север…
Еще зима над древней Печенгой – зима, и воет в колодце фиорда ветер, задувающий с океана. Здесь параллель шестьдесят девятая, и весною даже не пахнет, лишь посерел лед в ущельях.
Над раскрытым гробом сладко и умильно поют монаси.
Холодное солнце, в дымном венчике, нависает над миром.
– Ныне, хосподи, отпущаеши раба божия…
Теперь что ни день, то покойник: узники Печенгской тюрьмы вымирают. Их держат в ямах бункеров, и только мертвые способны оттуда выбраться. Юнкера охраны вытягивают мертвецов на веревках: «Раз-два – взяли! Еще – взяли!..»
В согласное пение монахов вступает сам настоятель тихой полярной обители, подхватывая могучим басом:
– …и раба божия Игнатия Власьева-ааа… что был допреж сего, в миру здешнем, машинистом дела минного-ооо… А-а-а!
Волосатая пасть игумена жадно заглатывает сырой морозец.
А на покойнике – поверх тельняшки – форменка-голландка. На груди бескозырка, на которой гвардейская ленточка Сибирской флотилии с вытертым золотом на восьми звонких буквах – «АСКОЛЬД».
Длинными шагами, выкидывая впереди себя стек, подходит к братии капитан Смолл (комендант концлагеря); за ним – переводчик. Монахи, как-то сразу поникнув, с тихим шелестом разбредаются от гроба. Англичанин долго и пристально рассматривает покойника. Минута… две… Резкий шаг в сторону отца Ионафана – и взметнулся стек, упираясь в панагию, надетую поверх старого, засаленного тулупа.
– Большевик?
– Что вы, сэр? Я… боцман. Боцман с бригады крейсеров.
– Он говорит, – сказал переводчик коменданту, – что он не большевик.
– Ну да! Был боцманом. А большевиком – николи…
– Настоятель, – продолжал переводчик, – категорически отрицает свою принадлежность к партии злодеев-коммунистов.
Отец Ионафан широко перекрестил матроса в гробу.
– Мы, монахи, – пробурчал он, – должны терпеливо нести крест свой. Но… пардон, уже поднадоело. Не взыщите, сэр, ежели мы этот крест где-нибудь и свалим ненароком…
– Что он бормочет, этот старик? – спросил Смолл. – Настоятель сказал, что ему последнее время все труднее и труднее соблюдать свою святость.
– Передайте ему, – велел Смолл, – что я знаю все его шашни!
– Комендант лагеря говорит вам, – сказал переводчик, – что он знает, к сожалению, все ваши похождения.
– Эка хватил! – нахмурился отец Ионафан. – Все мои похождения сам господь бог не ведает. Пущай не липнет, смола несчастная!
– Что он сказал сейчас?
– Настоятель говорит, что вы напрасно ему не доверяете. Он торжественно заявляет о своей полной лояльности…
Отец Ионафан повернулся и пошагал прочь от англичан.
Смолл с переводчиком остались одни возле гроба.
– Что будем делать, сэр? – растерянно осведомился переводчик.
Смолл упорно разглядывал мертвеца.
– Скажите этому покойнику, – произнес комендант, – чтобы он не дурил и встал! Мороз усиливается… Скажите ему, что я обещаю не сердиться на него, если он встанет!
Склонясь к белому уху мертвеца, переводчик добросовестно перевел приказ коменданта. Но «покойник» – ни гугу: умер!
– Может, сэр, он действительно умер? И мы пристаем к нему совершенно напрасно?
– Да нет же! – ответил Смолл. – Видите, как у него трясется веко правого глаза. И снежинки растаяли на лице…
– Они тают, сэр, – удивился переводчик.
Смолл схватил покойника за плечи, посадил в гробу.
– Ты долго будешь притворяться? – кричал ему по-английски. – Встань, и я приму все за милую русскую шутку… Переведите!
– Комендант лагеря – ваш большой друг. Он говорит, что и сам любит пошутить. Но сейчас шутить неуместно.
Смолл отпустил руки, и покойник, медленно разгибаясь застывшим телом, словно тягучий воск, опять плавно улегся на свое ложе.
– Ладно! – отчаялся Смолл. – Все русские не дураки выпить. Спросите его, не хочет ли он выпить.
Переводчик взял флягу с коньяком, тыкал ее в синие губы:
– Эй, приятель! Хватит… ты же замерз. Выпей… Смолистый коньяк струился по лицу, но губы минного машиниста Власьева не дрогнули и не разомкнулись.
– Скажите ему, – велел Смолл, – что я умываю руки. Если он умер, то он для меня умер навсегда. Я его закопаю!..
Переводчик пошатнулся от страха и сказал кратко:
– Встань!
И покойник все понял: когда его понесли на кладбище, веки глаз затрепетали – вот-вот откроются. Но длинные гвозди уже пробили крышку гроба. Юнкера подхватили гроб, бросили его в яму и поспешно закопали.
Ночью за околицей монастыря тишком собрались монахи с лопатами и вырыли гроб из земли. Но аскольдовец Власьев, поседевший как лунь, – он лежал уже на боку – был мертв. Он задохнулся или замерз, или просто не вынес ужаса могилы.
Но Власьев никого не выдал. И его снова зарыли.
Отец Ионафан выпил в келье самогонки и заплакал:
– Хосподи, доколе табанить?
