Церквушку просвистывало ветром, дующим над лесами. Болталась веревка от языка колокола, а сам колокол был старенький, уже треснутый, и по краю его шла старинная надпись. Завод Петрозаводский, волею божьею, еще при Петре Первом отлил этот колокол из пушечных отходов… И виделись с этой колоколенки дымы баталий, и шагали петровские гренадеры в красных чулках, а круглые гранаты дымились зажженными для боя фитилями.
«Хорошо бы, – подумал Небольсин, – этих гренадеров сюда… с одного конца впустить в деревню, а из другого выпустить: места бы живого здесь не осталось!..»
Откинулся люк. На две ступеньки поднялся в колокольню часовой, присел на пол. Оглядел всех и поманил пальцем отца дизелиста:
– Иди, наараскойра! С тебя и начнем, – добавил по-русски.
Было видно с высоты колокольни, как часовой внизу ткнул монаха прикладом и велел бежать до избы с начальством. Его никто даже не сопровождал: бегущий от колокольни отец дизелист служил хорошей мишенью…
Ветер раскачивал, язык колокола над головами людей. Что думалось тут каждому? Многие, – ведь Россия страна большая, и один помнил разливы Оки, другой отроги Урала, степи донские, хутора полтавские, яблоки псковские, меды муромские… У каждого ведь было свое, детское, молочное, первое – все то, что навеки связывало его с этим гигантским простором от океана до океана, и все это было для каждого просто Россия!..
Грянул выстрел, и Лычевский, корчась лицом, всплакнул:
– Прикончили нашего долгогривого… Безобидный мужик был, все о стартере молол мне, будто нищий о своей торбе!
Еще выстрел, еще… Рвануло потом сразу – пачкой.
– Да что он? – удивлялись на колокольне. – Железный, что ли? Эка, сколько пуль на одного ухаидакали…
И было видно, как вышибли отца дизелиста из избы, с воем монашек бежал обратно к храму. Вот уже и шаги его по витой лестнице, скрипнул люк. Он поднялся и показал свою руку. Вместо пальцев – лохмотья кожи и костей, на серые доски капала кровь.
– Сломали руку… – простонал отец дизелист. – Правую… Родименькие, ведь мне больно-то как! Ах, господи… За что?
– Терпи, батька. Чего стреляли-то там?
– Для острастки. Да лучше бы убили, чем без руки… Велели следующему идти. Любому, кто пожелает!
Да, после такого трудно решиться. Бросили жребий, и выпало идти Лычевскому (писарю с дивизиона эсминцев). Матрос поцеловал тех, кто ближе к нему стоял, и спрыгнул в люк. Ушел. Выстрелов не было, но Ефима Лычевского больше никто не увидел: тихо ушел человек из этого мира, еще недавно объятого им с высоты старинной колокольни… Часовой крикнул снизу:
– Эй, москали! Инженерного давай, што ли…
Отец дизелист хватал Небольсина здоровой рукой:
– Ты вот что… не перечь им, не надо. Это не люди – звери!
– Что хоть спрашивают-то? – подавленно спросил Небольсин.
– Да тамотко один в сенцах на гармошке играет, а второй… Он мне, второй-то, и говорит: «Красный?» «Нет, – отвечаю, – бог миловал». «Белый?» – пытает. «И не белый», – говорю. «Ну тогда, выходит, ты красный», – и палку просунул меж пальцев и пошел ломать на столе… Больно-то как, господи!
– Чего там канителите? – выкрикнул часовой, поторапливая.
Небольсин прошел через всю деревню, – с ненавистью глядели на него узкие окошки. Босые пятки так приятно баламутили пыль. И думалось: «Идешь, а куда идешь? До чего же хорошо просто вот так идти!» Он шагнул в сенцы – прохладные. Гармониста уже не было здесь. Постучал в двери горницы.
– Входите, – раздалось. – Смелее…
Он переступил через высокий порог, и первое, что увидел, это кровавый след – будто красным веником провели по чистой половице от стола до порога. А в углу валялась бескозырка Лычевского, и на ней золотом: «Лейтенант Юрасовский». За столом сидел молодой человек в белой рубашке, опоясанный ремнем: на шее его был развязан галстук, чтобы дышать было легче…
Быстрый взгляд из-под белесых подвижных бровей.
– Здравствуйте, – первым сказал учитель.
– Здравствуйте, – вежливо отозвался Небольсин.
– Садитесь. В ногах правды нету… Так, кажется?
– Так. – Стараясь не наступать на кровь, инженер-путеец прошел до стола, сел; мутно просвечивала в бутыли самогонка, сбоку блестел револьвер – оружие лежало под локтем учителя спокойно, надежно: никто не возьмет.
– Вы меня не узнаете?
– Нет, – ответил Небольсин, и страх сковал его члены под спокойным и жестким взглядом незнакомца.
– Карандашики… тетрадки… Не помните?
– Нет. Я ничего не помню.
– Этот ваш монах сказал, что вы бежали из Петсамо?
– Да. К чему скрывать? Мы бежали из Печенги.
– От англичан? – улыбнулся учитель.
– Да. От англичан.
– Вы не бойтесь, – сказал учитель. – Англичанам мы вас не выдадим. Они хотя и в одном строю с нами, но топчут сейчас священную карельскую землю. Белогвардейцам мы вас тоже не выдадим. Они претендуют на Петербург и на Петрозаводск, а эти города наши и уже включены в финно-карельскую систему… Вы, может быть, думаете, что мы отпустим вас к красным?
Учитель выждал с минуту, отпил самогонки.
– Не хотите? – предложил.
– Нет, – сказал Небольсин.
Рука лахтаря шлепнула сверху по пробке.
