– Да, – сказал Небольсин, срывая трубку, всю в пыли. В ответ – звонкий голос барышни:
– Из Петрограда – курьерский, «14-бис». Прошел станцию Лопарская, на подходе Тайбола… Приготовьте пути. Мурманск, Мурманск! Почему молчите? Кто принял?
«Кто принял?» – подумал Небольсин и ответил:
– Как всегда – начальник дистанции… Соедините с Колой.
– Закрутилось, – гыгыкнул дядя Вася, дымя.
– Кола, Кола, – звал Небольсин. – Кола, из Петрограда – курьерский, «14-бис», первый курьерский на Мурманск… Освободите свои пути, пропустите на Мурманск!
Он повесил трубку и улыбнулся:
– А чего же тут удивляться, дядя Вася? Дорога всегда есть дорога. И на то она создана, чтобы люди по ней спешили..
Люди спешили, задумываясь над счастьем.
Надо было готовить пути – под бегущее мимо окон счастье.
В добрый час!
В снежном завале за Печенгой бойцы отыскали пограничный столб. Сбили с него орла, размахнувшего крылья над полярной теменью, и развернули красную звезду на запад. Так был возвращен народу громадный Северный край – на грани ночи, над обрывом в океан.
640 000 квадратных верст с населением тоже в 640 000 человек. Восхитительно точно на каждую душу по целой версте. До чего же широко и просторно живется человеку в этом краю!
Шумит над крышею звонкий лес под Шенкурском, стреляет по елкам красная белка, проходит медведь, вытряхивая из-под снега белую куропатку; а в реке плещется красноперая рыба.
Тогда мы еще не ведали, как подспудно богат русский север. Затаенно лежали, издревле храня свои тайны, нетронутые дикие земли Тогда – в эти первые годы – мы черпали богатства только поверху, что бросалось в глаза – то и орали. Рыбу – сетями и мережами, белку – пулею в глаз, молевое бревно крутилось в порогах, и его хватали баграми дюжие дядьки на весенних запанях.
Северная красавица стыдлива: прошло немало лет, прежде чем нам до конца открылось ее лицо.
Это прекрасное лицо – лицо моей первой любви.
Я ничего не знаю прекраснее русского севера!
Год 1920-й – год больших надежд и пламенных мечтаний.
Год холодный, голодный – замечательный год.
Люди оглядели друг друга и задумались о любви.
«Теперь – можно!»
– Что вы отворачиваетесь? – сказал Женька Вальронд. – Я вам говорю о деле… Теперь можно подумать о технике, пришло время. Флот разорен, и его надо создавать заново…
Молодой комдив ходил по тесной каюте сторожевика, а перед ним навытяжку стоял дивизионный механик.
– Вам, наверное, кажется, – продолжал Вальронд, – что если война закончилась, то подшипник гребного вала пускай купается в манной каше, а не в тавоте… Кстати, вы дутье Гоудена опробовали?
– Забыл, – слабенько оправдался механик.
– Вот видите… А из машины у вас тянет виндзейль, стационары же холостят. Так дальше нельзя! – произнес Вальронд. – Флот у нас пока маленький, и каждый вымпел этого флота, особенно здесь – на севере, должен быть начеку… И наконец, последнее, – заметил Вальронд строго. – Все мы, моряки, никогда не были в дураках по части выпивки и закуски… Вы разве сомневаетесь?
– Да нет, не сомневаюсь, – охотно согласился механик.
– Но надо знать меру и время. Вот скажите по чести, стармех, вы меня когда-либо видели выпившим?
– Нет, товарищ комдив, никогда не видел.
– А я ведь тоже… не дурак, далеко не дурак! Ладно, – отпустил Женька механика на покаяние. – На первый раз я делаю вам выговор. А потом поставлю вопрос о списании вас с флота. Это как раз тот случай, когда бравые специалисты валяются на улице без работы, и мы подберем на дивизион механика более расторопного… Осознайте весь ужас своего равнодушия – и можете идти!
Продраив механика с песком и мылом, комдив стал бриться – с песком и с мылом. Буквально так, ибо в куске мыла, который он разводил на блюдечке самодельной паклевой кисточкой, попадался мелкий речной песок… Под чьими-то пальцами напористо дребезжала дверь каюты: дру-дру-дру.
– Войдите! – разрешил Вальронд, и в каюту к нему вошел мрачного вида мужчина в штатском пальто; пучки седых волос торчали из ноздрей.
– Я техник с завода… Ваш дивизион вызывал меня. Сверка артиллерийских прицелов на панораме… Так?
– Так точно, – ответил Вальронд. – Садитесь, товарищ.
Заводской техник долго приглядывался к Вальронду:
– А вы меня, комдив, никак не хотите узнать?
– Нет. Помилуй бог – не узнаю.
– Да, – призадумался техник.
– Тогда ведь было темно… в августе восемнадцатого! Да и вы с Павлухиным сидели под капотом. Было нам не до милых, разговоров… Однако «ямайку» вы расхряпали и даже спасибо мне не сказали… Помните?
– Так это вы?! – воскликнул Вальронд.
– Я. Катеришко-то у меня свой. Когда и семгу поймаешь. Когда и так: семью посадишь в воскресенье – и в море! За ягодами также, за грибами… Катер иметь – дело хорошее, особенно здесь.
Вальронд наспех вытер лицо мокрым полотенцем.
– Послушайте, – сказал, – у меня к вам один вопрос. Весьма конспиративного свойства. Здесь, в Архангельске, при интервентах была такая княгиня Вадбольская, она-то и устроила нам спасение с помощью вас и вашего катера…
Техник удивленно пожал плечами:
