«Я ничего не знаю о М. Морисе Метерлинке. Не знаю, откуда он и кто. Стар или молод, богат или беден, не знаю. Знаю только, нет человека, более неизвестного, чем он; знаю так же, что он создал шедевр, но не просто нечто такое, к чему приклеивают ярлык шедевра как бы авансом, и что публикуется каждый день нашими юными мэтрами, нечто, воспеваемое ныне на все лады под визгливые лиры — или скорее под новенькие визгливые флейты, но удивительный, чистый, вечный шедевр, шедевр, которого одного хватит, чтобы обессмертить имя своего творца, шедевр, заставивший благословить это имя всех изголодавшихся по прекрасному и великому; шедевр, о котором мечтают благородные и измученные творцы в минуты высшего душевного напряжения, не в состоянии создать ничего подобного. Словом, М. Морис Метерлинк одарил нас самым гениальным произведением современности, самым необыкновенным, но так же и наивнейшим из всех, и пьеса его — осмелюсь ли сказать? — превосходит по красоте все, что есть самого прекрасного в Шекспире. Произведение М. Мориса Метерлинка называется „Принцесса Мален“. Есть ли в этом мире хотя бы два десятка знающих об авторе? Сомневаюсь».
Мирбо велик, но неистов. Следовало поумерить радость и поделить все сказанное им на двое, или даже взять две трети его энтузиазма, и отбросить, оставив себе меньшую часть. Что я и сделал, решительно и без сожалений.
Я был тем больше ошеломлен, что не посылал Мирбо, которого даже никогда не видел, свою «Принцессу». Много позже мне рассказали, как Стефан Малларме ангельски, братски передал ему экземпляр, полученный от меня, направив на мою пьесу внимание великого полемиста.
Статья чуть не свела с ума книгопродавцев. Со всех сторон их спрашивали о «Принцессе Мален», а в продаже было не более полусотни экземпляров, которые испарились, словно капля воды на раскаленной плите. Лакомбль поспешно выпустил следующий тираж, но он все-равно появился слишком поздно, когда любопытство публики распалял другой предмет, и я так и не узнал, каково человеку, написавшему
Бельгийская пресса с невнятными комментариями перепечатала статью Мирбо, остерегалась, словно жители Назарета,
Отец тоже пребывал в замешательстве. Друзья его избегали или старались выказать соболезнования, словно бы в нашем доме кто-то умер. Одни ждали опровержения или молниеносного уличения во лжи. Другие говорили что-нибудь вроде:
— У Полидора водятся денежки, ясное дело, но вы только представьте себе, во сколько ему встала эта статейка: У меня есть связи, и уж я-то знаю привычки газетчиков, если их не подмазать, они не разглядят в ясном небе полной луны:
Наконец, по прошествии определенного времени, все затихло, улеглось. Надежды на скорое разоблачение не оправдались, пришлось смириться с фактом: кому-то из стада выпал шанс. Тогда, чтобы успокоить ноющую занозу, они стали говорить: «Поживем — увидим, поживем — увидим:»
Жить после панегирика Мирбо было много труднее. Словно смерть, он закупорил ток будущего. Но меня это ничуть не обескуражило. Вместо того, чтобы в нетерпеливом любопытстве броситься в Париж пожинать подвядшие лавры, я провел лето в деревне, где жизнь продолжалась без очевидных перемен. Обдумывал «Непрошенную», «Слепых», заканчивал «Пелеаса»[25], затеял перевод «Одеяния духовного брака» Рейсбрука Удивительного[26], переводил так же Новалиса и наполовину написал «Сокровище смиренных»[27] и «Двенадцать песен»[28], между тем как подозрительная молва, никак не касаясь меня самого, охраняла мой покой.
Что сталось с «Принцессой Мален»? Антуан[29] прислал телеграмму, в которой настоятельно требовал отдать пьесу его театру. Я с радостью согласился; потом, продержав ее без движения, он забыл думать о постановке, так что до сих пор «Принцесса Мален» так и не увидела ни сцены, ни обмана кинематографа, вечно девственна и незрела. Утешает одно: предположение, что она всего лишь выжидает моей смерти, а затем начнет жить. Хотя, я убежден, и тогда она выберет вечный сон в своей башне без окон.
Несколькими месяцами позже я все-таки приехал в Париж и встретился с Мирбо. Он горячо обнял меня: «Наконец-то, вот и Вы!.. Я счастлив Вас видеть: Я боялся: Я боялся, что Вы не перенесете:» Это уже слава, или всего лишь ее маленькая дочь, известность, слегка задела меня крылом?
Это, я думаю, порыв, мечта или отсвет того, что еще случится, может случиться, могло бы случиться, того, что, вполне вероятно, не случится никогда. Здесь мы видим лишь луч ждущего за смертью. Как сказал о том же дивный Бальзак: «Слава — солнце мертвых».
Ненадежное, преходящее солнце едва передвигается над землей. Я прервусь, чтобы по другой книге воскресить в памяти воспоминания иной эры, цепляющейся за шероховатости будущего, которого, как большинство смертных, я пока не знаю.