А.М.Горький
Из воспоминаний о В. Г. Короленко
С именем В.Г.Короленко у меня связано немало добрых воспоминаний, и, разумеется, я не могу сказать здесь всего, что хотелось бы.
Первая моя встреча с ним относится к 88 или 89 году. Приехав в Нижний-Новгород, не помню откуда, я узнал, что в городе этом живёт писатель Короленко, недавно отбывший политическую ссылку в Сибири. Я уже читал рассказы, подписанные этим именем, и помню - они вызвали у меня впечатление новое, не согласное с тем, что я воспринял от литературы "народников", изучение которой в ту пору считалось обязательным для каждого юноши, задетого интересом к общественной жизни.
Публицистическая литература "народников" откровенно внушала: "Смотри вот так, думай - так", и это очень нравилось многим, кто привык чувствовать себя руководимым. А для всякого мало-мальски внимательного читателя было ясно, что рассказы Короленко чужды стремлению насиловать ум и чувство.
Я вращался тогда в кругу "радикалов", как именовали себя остатки народников, и в этом кругу творчество Короленко не пользовалось симпатиями. Читали "Сон Макара", но к другим рассказам относились скептически, ставя их рядом с маленькими жемчужинами Антона Чехова, которые уже совершенно не возбуждали серьёзного отношения радикалов.
Находились люди, которым казалось, что новый подход к изображению народа в рассказах "За иконой", "Река играет" изобличает в авторе вреднейший скептицизм, а рассказ "Ночью" вызывал у многих резко враждебные суждения, раздражая рационалистов.
С радикалами спорили и враждовали "культуртрегеры" - люди, начинавшие трудную работу переоценки старых верований; радикалы называли культуртрегеров "никудышниками". "Никудышники" относились к творчеству В.Г. с подстерегающим вниманием, чутко оценивая его прекрасный лиризм и зоркий взгляд на жизнь.
В сущности - спорили люди доброго сердца с людьми пытливого ума, и сейчас этот спор, вызванный предрассудками людей просвещённых, является сплошным недоразумением, ибо В.Г. давал одинаково щедро и много как людям сердца, так и людям ума. Но всё же для многих в ту пору поправки, вносимые новым писателем в привычные, устоявшиеся суждения и мнения о русском народе казались чуждыми, неприятными и враждебными любимому идолу святой традиции.
Раздражал Тюлин, герой рассказа "На реке", человек, несомненно, всем хорошо знакомый в жизни, но совершенно не похожий на обычного литературного мужичка, на Поликушку, дядю Миная и других излюбленных интеллигентом идеалистов, страстотерпцев, мучеников и правдолюбов, которыми литература густо населила нищие и грязные деревни. Не похож был лентяй-ветлужаннн на литературного мужичка и, в то же время, убийственно похож вообще на русского человека, героя на час, в котором активное отношение к жизни пробуждается только в моменты крайней опасности и на краткий срок.
Очень помню горячие споры о Тюлине - настоящий это мужик или выдумка сочинителя? "Культуртрегеры" утверждали - настоящий, действительный мужик, не способный к строительству новых форм жизни, не имеющий склонности к расширению своего интеллекта.
- С таким субъектом не скоро доживёшь до европейских форм государственности, - говорили они. - Тюлин - это Обломов в лаптях.
А "радикалы" кричали, что Тюлин - выдумка, европейская же культура нам не указ - Поликушка с дядей Минаем создадут культуру оригинальнее западной.
Эти жаркие споры, острые разногласия вызвали у меня напряжённый интерес к человеку, обладающему силой возбуждать умы и сердца, и, написав нечто вроде поэмы в прозе, озаглавив её, кажется, "Песнь старого дуба", я понёс рукопись В.Г.
Меня очень удивил его внешний облик - В.Г. не отвечал моему представлению о писателе и политическом ссыльном. Писателя я представлял себе человеком тощим, нервным, красноречивым - не знаю, почему именно таким, В.Г. был коренаст, удивительно спокоен, у него здоровое лицо, в густой курчавой бороде, и ясные, зоркие глаза.
Он не был похож и на политиков, которых я знал уже много: они казались мне людьми, всегда немножко озлобленными и чуть-чуть рисующимися пережитым.
В.Г. был спокоен и удивительно прост. Перелистывая мою рукопись на коленях у себя, он с поразительной ясностью, образно и кратко говорил мне о том, как плохо и почему плохо написал я мою поэму. Мне крепко запомнились его слова:
- В юности мы все немножко пессимисты - не знаю, право, почему. Но кажется - потому, что хотим многого, а достигаем - мало...
Меня изумило тонкое понимание настроения, побудившего меня написать "Песнь старого дуба", и, помню, мне было очень стыдно, неловко пред этим человеком за то, что я отнял у него время на чтение и критику моей поэмы. Впервые показал я свою работу писателю и сразу имел редкое счастье услышать чёткую, уничтожающую критику.
Повторяю - меня особенно удивила простота и ясность речи В.Г.: люди, среди которых я жил, говорили туманным и тяжёлым языком журнальных статей.