— Джим, — произнес он хриплым шепотом, — какой адский день!
Его вид меня перепугал.
— Что случилось?
— Свиньи… — прохрипел он. — Они нынче сбежали.
— Сбежали? Как они, черт побери, умудрились? Тристан вцепился себе в волосы.
— Я как раз принес сено кобыле и подумал, а почему не дать корма свиньям? Ну ты знаешь, как они вели себя последнее время, а нынче совсем взбесились. Я только дверь приоткрыл, как они ринулись наружу всем скопом. Подбросили меня в воздух вместе с ведром и пробежались по мне… — Он содрогнулся и уставился на меня широко раскрытыми глазами. — Знаешь, Джим, когда я растянулся на булыжнике, залитый похлебкой, а эта компания принялась топтать меня, я уже решил — мне конец. Но они меня не тронули, а во весь карьер помчались в калитку.
— Значит, калитка была не заперта?
То-то и оно. Именно в этот день мне приспичило оставить ее открытой.
Тристан привстал и заломил руки.
— Ну, сперва я подумал, что все обойдется. Видишь ли, в проулке они притормозили и на улицу высыпали легкой рысцой, и мы с Бордманом их почти нагнали. Они сбились в кучу, словно не знали, что делать дальше, и я думал, что мы без труда завернем их обратно. Но тут одна увидела свое отражение в витрине Робсона.
Он с большим искусством изобразил, как свинья вглядывается в свое отражение и с испуганным хрюканьем пятится.
— Тут-то они себя и показали. Чертова хрюшка спаниковала и помчалась на рыночную площадь со скоростью пятьдесят миль в час, остальные за ней.
Я охнул. Десять крупных свиней среди ларьков, прилавков и густой толпы — даже вообразить такую картину было невозможно.
— О Господи, видел бы ты! — Тристан бессильно откинулся на спинку кресла. — Женщины и дети визжат. Продавцы, полицейские и прочие кроют меня на все корки. А затор на улице! Мили и мили машин гудят как окаянные, а регулировщик меня воспитывает… — Он вытер пот со лба. — Знаешь этого языкастого продавца посуды? Ну так сегодня я видел, как он лишился дара речи. Держал на ладони чашку и заливался соловьем, но тут одна хрюшка вскинула передние копыта на прилавок и уставилась ему прямо в физиономию. Он поперхнулся и онемел. В другое время мне стало бы смешно, да только я опасался, что проклятая мерзкая тварь разнесет ларек в щепки. Прилавок уже качнулся, но тут зверюга передумала и рванула дальше.
— Каково положение на данный момент? — спросил я. — Ты их загнал обратно?
— Девять загнал, — ответил Тристан, глубже уходя в кресло и смежая веки. — С помощью почти всего мужского населения здешних мест девять я водворил обратно. А десятую видели в последний раз, когда она удалялась в северном направлении на большой скорости. Где она теперь, известно одному Богу. Ах да, я же не сказал тебе! Одна забралась на почту и пробыла там довольно долго. — Он закрыл лицо руками. — Все, Джим. Из-за этих хрюшек не миновать мне привлечения к суду. Это стопроцентно.
Я наклонился и хлопнул его по колену.
— Не вешай носа. Не думаю, что ущерб так уж велик.
Тристан застонал.
— Так ведь это еще не все. Когда я, наконец, загнал свиней в хлев и заложил засов, то совсем изнемог. Прислонился к стене, хватаю ртом воздух и вдруг вижу, что кобылы в стойле нет. Нет — и все. Я ведь кинулся за свиньями, а ее стойло не запер. И не знаю, где она. Бордман обещал поискать. А я полностью выдохся.
Дрожащими пальцами Тристан взял сигарету и закурил.
— Это конец, Джим. На этот раз от Зигфрида пощады не дождешься.
Он еще не договорил, как дверь распахнулась и в гостиную ворвался его брат.
— Что тут происходит, черт дери?! — рявкнул он. — Мне только что звонил священник и сказал, что моя кобыла объедает желтофиоль у него в саду. Он в дикой ярости, и я его не виню. Да вставай же, лентяй проклятый! Хватит прохлаждаться здесь! Сейчас же отправляйся к священнику и приведи ее.
Тристан не шелохнулся. Он неподвижно полулежал в кресле и смотрел на брата из его глубины. Потом его губы шевельнулись.
— Нет, — произнес он слабым голосом.
— Что-о-о?! — вскрикнул Зигфрид, не веря своим ушам. — Немедленно вставай! Иди приведи кобылу!
— Нет, — ответил Тристан.
Я оледенел от ужаса. Бунт, не имевший прецедента! Зигфрид побагровел, и я ждал неминуемого извержения, но первым заговорил Тристан.
— Если тебе нужна твоя кобыла, приведи ее сам. — Он говорил тихо, без малейшего вызова. У него был вид человека, махнувшего рукой на будущее.
Даже Зигфрид осознал, что Тристан дошел до предела. Метнув в него несколько гневных взглядов, он повернулся и вышел. И сам привел кобылу.
Больше о происшествиях этого дня не было сказано ни слова, но свиньи безотлагательно отправились на колбасную фабрику, и преемников у них не было. Идея обзаведения живностью исчерпала себя.