Свои книги и статьи я пишу главным образом для советских людей, но, за редким исключением, они не читают моих работ. В лучшем случае, можно слышать краткое их изложение в передачах западных радиостанций. Поэтому я отказываюсь отвечать на вопросы западных корреспондентов или ученых о том, как советские люди (или молодые люди в СССР) относятся к моим взглядам. Разумеется, я лишен возможности выступать на рабочих или студенческих собраниях. Приглашения такого рода я перестал получать с 1966–1967 годов. (Тогда даже Солженицын сумел выступить на вечерах в двух научно-исследовательских институтах.)
Почти все мои книги и статьи опубликованы в последние десять лет в Западной Европе, США и Японии. Как я могу судить, у этих книг было немало читателей. Естественно возникает вопрос: какие люди по преимуществу являются покупателями и читателями моих книг за границей?
Оказывается, все та же «образованщина», т. е. гуманитарная интеллигенция и часть студенчества. Мои книги популярны и среди части коммунистов и социалистов Запада, и среди советологов.
Но почему я называю западную интеллигенцию «образованщиной»? Что общего между западной интеллигенцией, на которую многие идеологи Запада (например, Гэлбрайт) возлагают столь большие надежды, и советской интеллигенцией? Оказывается, многие советские эмигранты не только сравнивают западную интеллигенцию с советской, но полагают даже, что западная интеллигенция гораздо хуже советской. Ибо советская интеллигенция живет в условиях всеобъемлющего тоталитарного давления, а западная интеллигенция пользуется всеми благами интеллектуальной свободы. И тем не менее – «западная интеллигенция в своем большинстве – испуганное стадо». [130]
Известно, что интеллигенция и молодежь почти любой западной страны отнюдь не склонна, в своем большинстве, служить интересам консервативного истэблишмента. Эти люди настроены обычно оппозиционно, хотя спектр их оппозиционности довольно широк – от традиционного западного либерализма к поддержке социализма и коммунизма, и далее – к некоторым крайне левым анархиствующим группировкам. Эта оппозиционность и делает западную интеллигенцию таким слоем общества, который вызывает неприязнь к «яйцеголовым интеллектуалам» как правых кругов Запада, так и большинства советской эмиграции.
Но почему советские эмигранты столь враждебно относятся к западной интеллигенции? Ведь именно эта интеллигенция создавала «Комитеты защиты» Григоренко, Буковского, Амальрика, Юрия Орлова и многих других. Ведь именно эти комитеты собирали обращения в защиту советских диссидентов с сотнями и тысячами подписей, организовывали митинги и манифестации. Ведь именно эта интеллигенция так горячо приветствовала первых советских диссидентов, вырвавшихся наконец на «свободу».
Ведь именно у Генриха Бёлля, социалиста и демократа, нашел первый приют на Западе Александр Солженицын. Отчего же возникла такая враждебность между западными интеллектуалами и большинством советских эмигрантов? Почему при посещении США А. И. Солженицын не только не выразил солидарность американскому диссиденту № 1 Даниилу Эллсбергу но, напротив, высказал удивление: как это человек, обнародовавший во время американо-вьетнамской войны секретные документы Пентагона, продолжает жить на свободе, а не сидит на электрическом стуле?
Все дело здесь именно в левых настроениях западных интеллигентов, которые защищают человеческие и политические права советских диссидентов, но отнюдь не хотят принимать все их призывы и пророчества. Имея в виду «мудрецов и либеральных мыслителей Запада, забывших значение слова “Свобода”», Солженицын вопрошал: «Почему люди, беспрепятственно реющие на вершинах свободы, вдруг теряют вкус ее, волю ее защищать и в роковой потерянности начинают почти жаждать рабства? Почему общества, коим открыты все виды информации, вдруг впадают в летаргическое массовое ослепление, в добровольный самообман?.. Откуда происходит боязливость профессоров оказаться не в модном течении века, безответственность журналистов за метаемые слова, всеобщая симпатия к революционерам; немота людей, имеющих веские возражения, пассивная обреченность большинства?». [131]
Особую ненависть к западной либеральной интеллигенции высказывает постоянно Владимир Максимов, которого приветствовали на Западе как человека, способного отвратить западную молодежь и интеллигенцию от «модных» левых идей. Эта задача оказалась не под силу максимовскому «Континенту», и Максимов теперь негодует против «полчищ полуобразованной духовной саранчи с услужливыми перьями наперевес», которые расчищают будто бы восточному тоталитаризму путь для агрессии.
Имея в виду именно западную интеллигенцию и западную либеральную печать, Максимов пишет: «При помощи самых модных средств массовой информации, многотиражной печати, радио, телевидения – они, эти мелкие бесы бездуховности, с наглым цинизмом выдают белое за черное, убийц за потерпевших, грабителей за ограбленных. В надежде на свои тридцать сребреников они готовы с пеной у рта доказывать, что ГУЛАГ – только досадная издержка на пути к социальной гармонии, что иноземные танки на улицах суверенных государств – это естественный акт предосторожности в собственной „сфере влияния“, и что трупы беглецов у Берлинской стены и в водах Гонконга – всего лишь ничтожный моральный взнос демократии в счет „всеобщей разрядки напряженности“. [132]
Не намного же изменился и стиль, и пафос, и даже направление этих гневных филиппик Максимова с тех лет, когда он работал одним из редакторов советского журнала «Октябрь»!
Разумеется, Максимов совершенно не прав, когда обвиняет западную интеллигенцию в цинизме, бездуховности и продажности. Основная часть этой интеллигенции поддержала разоблачение сталинских преступлений, осудила оккупацию Чехословакии, эксцессы «культурной революции» в Китае, репрессии против советских диссидентов в 60–70-е годы. Одновременно эта же интеллигенция выступает против беззаконий и злоупотреблений властью в самом западном мире, да и в странах «третьего мира», проявляя при этом немалое мужество и энергию. Но надо иметь в виду, что возможности этих людей ограничены, и они никак не могут (а часто и не желают) делать многое из того, что требуют от них советские диссиденты. Ибо западная интеллигенция действительно располагает большей информацией не только о том, что происходит сейчас в СССР, но и о том, что происходит в других странах нашей многострадальной планеты.
Но тут в сознании некоторых советских эмигрантов опять начинает действовать порочная (а порой и просто аморальная) логика мессианства. Раз уж «Россия – ключевая страна ХХ-го века», которая «может спасти весь мир и услышать голос Бога», то в первую очередь и любыми средствами надо «спасти» Россию. Пусть в Индонезии томятся в лагерях без суда и следствия сотни тысяч заключенных, пусть льется кровь в Чили, Аргентине и Никарагуа, пусть свирепствует тайная полиция иранского шаха, пусть даже в Китае невинно страдают миллионы человек – все это печально, но все это не должно отвлекать внимания от преследований диссидентов в России, ибо то, что происходит в России, важнее для судеб человечества, чем все то, что происходит в других странах мира. И если Запад не будет «спасать» Россию, а будет продолжать сотрудничать с современным режимом СССР, то скоро все либеральные политики Запада будут сидеть как «военные преступники» на скамье подсудимых в Нюрнберге.
Об этом не раз говорил Вл. Максимов еще до отъезда на Запад. Он продолжает кликушествовать об этом же в Париже и Лондоне: «Нас, многих прибывших на Запад интеллигентов России и Восточной Европы, часто называют прямолинейными идеалистами. Может быть, это действительно так. Может быть, мы и вправду выглядим здесь этакими мастодонтами морального романтизма. Но, наверное, именно в силу этого, мы твердо верим в торжество второго Нюрнберга. Мы верим, что все эти вольные или невольные помощники наших палачей будут сидеть с ними на одной скамье. Мы не забывали и никогда не забудем каждого из них поименно. Как говорится, человечество должно знать своих негодяев!» [133]
Не думаю, что, читая подобные речи Максимова или Солженицына, западные интеллектуалы называли бы их «прямолинейными идеалистами» или «моральными романтиками». В одной из статей, которая распространяется в русских кругах на Западе (но написана, возможно, в России) можно прочесть: «…За познание добра и зла человек заплатил изгнанием из рая. Плата за него и поныне остается непомерно высока. Многие поэтому отворачиваются, многие закрывают глаза, не желают слышать, видеть и тем более говорить. К чести Максимова должно сказать: он не отвернулся, он постарался увидеть и сказать. Однако страдания, видимо, столь ожесточили его, что он перестал отличать Добро от Зла, не знает, где Добро и в чем Зло. Это самая безысходная и безнадежная потеря для человека, тем более – писателя. Самый мучительный итог и бесплодность горького поражения» (из эссе Серг. Елагина «Кровожадное христианство Владимира Максимова», рукопись).
Разумеется, я не разделяю взглядов Солженицына и Максимова на западную интеллигенцию, со многими из представителей которой я познакомился в последние годы лично во время их поездок в СССР. Мне приходилось много раз беседовать в Москве с учеными-советологами, весьма далекими от идей социализма и коммунизма. Это новое поколение советологов вызывает уважение объективностью и независимостью своих суждений. Они могут вносить и уже вносят большой вклад в изучение советской истории, ибо для них не существует «запретных тем». Я с большим уважением отношусь к усилиям западных левых интеллектуалов, а также социалистов и коммунистов, хотя и не разделяю всех их концепций. Я стараюсь рассказать им, как умею, о трагическом опыте нашей страны, о злодеяниях и преступлениях прошлого. Но я делаю это не для того, чтобы они перестали верить в социализм, а чтобы они не повторяли наших трагических, но отнюдь не фатальных ошибок.
Конечно, я не одобряю всех аспектов советской внешней политики, но у меня вызывают протест и многие аспекты внешней политики западных стран. И если я, в отличие от некоторых советских диссидентов и эмигрантов, неизменно выступал за развитие разрядки и сотрудничества между Востоком и Западом, – то следовательно, я уверен – такая разрядка уменьшит масштабы возможных ошибок с обеих сторон и, таким образом, увеличит шансы человечества выжить в этом мире, который действительно начинает, порой, катиться в пропасть.
В свете сказанного можно понять, какое негодование вызывает у людей вроде Максимова и Солженицына моя позиция. Ведь многие западные деятели смогут подумать, что Солженицына и Максимова поддерживают отнюдь не все и даже не большинство советских диссидентов. Вот, например, западногерманский журналист Матиас Шрайбер так и написал, что хотя по своему нравственно-религиозному пафосу Солженицын чем-то похож на Льва Толстого, однако «не следует забывать, что в Советском Союзе меньше радикальных и больше приемлющих систему коммунизма диссидентов, как Рой Медведев. Солженицын говорит от своего, а не от их имени». [134]
Еще более определенно поддержал мою позицию известный английский общественный деятель Кен Коут: «В то время, как Россия Солженицына, как и весь его мир, заполнены темными, безрассудными фигурами, жестокими и алчными людьми, бессмысленными институтами, Россия Медведева составляет часть его собственного мира, где признают доводы разума, где прислушиваются, хотя бы и с трудом, к свидетельствам мира – мира, доступного для анализа и объяснения и, что важнее всего, мира изменяющегося. Солженицын предлагает своим соотечественникам давно изъеденные червями предписания воздержания, покорности и благочестия. Медведев же призывает их спорить, думать и содействовать реформам. Опираясь на рационализм Маркса, он беспощадно применяет его к социальной действительности собственной страны». [135]
Ясно, что после подобного рода отзывов западных интеллигентов и меня ждет в будущем только скамья Второго Нюрнберга. Однако я буду находиться там не в столь уж плохом обществе, если список подсудимых будут составлять Солженицын, Максимов или Григоренко.
И все же есть надежда, что ни мне, ни близким мне западным интеллигентам, ученым и журналистам не придется сидеть за решеткой по приговору «Второго Нюрнберга». По свидетельству Солженицына, у нас объявился весьма могущественный союзник, который также выступает за прекращение холодной войны с СССР. Это крупная американская, да и большая часть японской и западноевропейской буржуазии. Выступая 30 июня 1975 года по приглашению Американской федерации труда на большом собрании в Вашингтоне, Солженицын сказал: «Но подобно тому, как мы ощущаем себя с вами союзниками, существует и другой союз… На первый взгляд странный, удивительный, а если вдуматься, то очень обоснованный и понятный. Это союз наших коммунистических вождей и ваших капиталистов… Это союз не новый…». [136]
Яростный противник всех видов и форм сотрудничества и торговли между Западом и Востоком, Солженицын почти дословно повторил в этой своей речи слова Маркса, когда с негодованием говорил о «той сжигающей капиталистов жажде наживы, которая теряет всякие границы, всякие самоограничения, всякую совесть, только бы получить деньги». [137]
В порыве возмущения Солженицын призвал своих слушателей вспомнить лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Аудитория в Вашингтоне, состоявшая из тех же капиталистов, политиков и профсоюзных боссов-миллионеров, аплодировала оратору, который вместо традиционного обращения «Дамы и господа» начал свою речь словами «Братья по труду!» Но ведь и американские рабочие, которые не были представлены на этом приеме, также хотят, чтобы их товары имели надежный сбыт, и чтобы США выбрались наконец из трясины перманентного кризиса. Кто же будет создавать и охранять те концлагеря и иные застенки, которые планирует создать для западных либералов Владимир Максимов?
