1962 год. Идеалист и романтик Петер Хартманн, студент-архитектор из Восточного Берлина, планирует бежать на Запад – надо лишь отвести от себя возможные подозрения "штази" и заработать денег на первое время. Так Петер оказывается в студенческой группе, путешествующей по Советскому Союзу. У Петера невеста в Берлине, он тайно ненавидит социализм и ещё не знает, какие скелеты прячутся в шкафу руководителя их туристической группы, с которым у него конфликт – и совсем не ждет, что встреча с ленинградским гидом-переводчиком Ритой в корне поменяет его жизнь.
– Знакомьтесь, товарищи, это Рита, студентка Ленинградского института иностранных языков. Рита будет нашим гидом-переводчиком в Ленинграде, можете обращаться к ней по всем вопросам, связанным с вашим проживанием на базе, распорядком дня и экскурсиями, она всегда рада помочь друзьям из братской ГДР. – Герр Майер, руководитель группы, воодушевленно размахивал маленькими пухлыми ручками, указывая на стоявшую рядом с ним девушку среднего роста в летнем пальто бутылочного цвета и пёстрой косынке.
Петера раздражала его восторженно-патетическая манера речи. Он напоминал ему Карлсона, персонажа популярных детских книг, которыми зачитывался его младший кузен. Такой же самоуверенный и самодовольный позер, как этот тип с пропеллером. Так и лезет из кожи вон, чтоб показать свою расположенность Советам. Знать бы, кем он был лет двадцать назад… Петер не удивился бы, окажись он каким-нибудь внештатным информатором гестапо – радушен и слащав до приторности. Впрочем, если начать выяснять, кто кем тогда был, полстраны оказалось бы за колючей проволокой. Но Майер необъяснимым образом раздражал больше прочих.
Петер по привычке поискал глазами урну, чтобы выбросить окурок, но не найдя оной, вынужден был смириться с тем, что остатки сигареты придется кинуть прямо под ноги. Кто-то дёрнул его за рукав – Петер обернулся: рядом стоял подросток лет тринадцати-четырнадцати и что-то быстро говорил ему по-русски. Русский Петер учил и в школе, и в университете, как, впрочем, все его сверстники, и мог даже вполне сносно изъясняться на туристско-бытовом уровне, но понимать разговорную беглую речь было трудно.
– Ich verstehe nicht, – ответил Петер и, спохватившись, добавил по-русски: – Я не понимаю. Медленно. Пожалуйста.
– Сигареты, говорю, почем продаешь? – Старательно артикулируя, медленно повторил парень, нервно оглядываясь по сторонам. Из четырех произнесенных слов Петер понял два: «сигареты» и «продавать» – и тут же активно замотал головой.
– Nein, nein, ich verkaufe nicht. Я не продавать. – Ответил он, стараясь побыстрее отделаться от неудачливого предпринимателя и от волнения путая форму глагола.
О скоплении на вокзалах и прочих туристических местах мелких фарцовщиков с совершенно непроизносимым жаргонным названием «tchuingamschik» – мальчишек, менявших у туристов значки, марки и прочую мелкую сувенирную продукцию внутреннего рынка на подобную же мелочь вроде авторучек, сигарет и зажигалок – Петер слышал ещё дома, от приятелей, успевших посетить СССР прошлым летом. В Москве он их видал издалека, вблизи других групп, но лично пока не сталкивался.
Подросток тем временем протянул на ладони пару значков с символикой Московского международного кинофестиваля и Ленинградского завода «Электросила», явно предлагая обмен. Петера советские значки и прочая дребедень не интересовали, хоть его и нельзя было назвать абсолютно чистым в вопросах теневой торговли. Мальчишка, видимо заметив отсутствие заинтересованности на его лице, выглядел заметно разочарованным. Петеру отчего-то стало его жалко – он порылся в кармане и, вытащив авторучку, протянул парню – в конце концов, у него была в запасе ещё одна. Сигареты тоже были, но таяли на глазах, а курить местную отраву с символичным названием «Беломорканал» было выше его сил.
Парень просиял от радости, чуть не силой впихнул ему в руки оба значка, и присыпав их сверху горстью странного вида плоских квадратных конфет в красно-черных невзрачных бумажках, вытащенных из кармана, кивнул в знак благодарности и незамедлительно ретировался, затерявшись на перроне в толпе прибывших и встречавших. Петер на пару мгновений замер в растерянности, глядя на нечаянное приобретение, затем поднял голову – и увидел причину столь стремительного бегства чуингамщика: по направлению к ним, не доходя пары вагонов, шел дежурный милиционер – скорее всего, просто совершал обход, но страх сбежавшего подростка был вполне понятен. Петер по инерции убрал в брючный карман содержимое своих рук, всё ещё недоумевая, что ему с этим делать, попутно разворачивая и кладя в рот странную конфету.
Обёртка снималась плохо, местами так до конца и не отдираясь. На пробу конфета оказалась чем-то средним между жевательной резинкой и сливочной тянучкой, но с более насыщенным вкусом – а ещё забивалась в зубы и никак не хотела от них отставать. Петер подумал, что с удовольствием бы подсунул такую в школьные годы учительнице алгебры, которая носила съёмные протезы и которую он терпеть не мог. Он развернул скомканный в ладони фантик и прочитал название этого произведения советских кондитеров, напечатанное черной кириллицей на бледно-красном фоне: "Ирис «Кис—кис»".
