Вера стала рассказывать о том лете. Ей было восемь лет, отцу Кевина – девять. Они бегали купаться на Онгерманэльвен, и раны у них на ладонях, оставшиеся после клятвы в верности, почти зажили.
– Мы по очереди раскачивались на веревке и прыгали в воду, а потом сидели на берегу и разговаривали. Вдруг перед нами появился какой-то человек, он спросил, нельзя ли посидеть с нами. Я сразу поняла, что тут что-то не так, что ему зачем-то нужен твой папа. Я помню, как от него пахло…
Ее голова так и лежала у Кевина на плече. Вера слышала, как бьется у него сердце – все тяжелее, все быстрее. Кевин ничего не говорил, и они сидели, не двигаясь. Только этот тяжкий стук.
– Тот человек заставил его спустить штаны, – сказала наконец Вера. – А я… я просто убежала. Убежала в лес и спряталась за вывороченным деревом. – Она откашлялась. – Потом я вернулась, тот мужчина уже ушел, а твой папа сидел и плакал. Я соврала ему, что убежала за помощью, но никого не нашла.
– Пугало, – сказал Кевин. – Густав Фогельберг.
Вера дернулась.
– Значит, он тебе рассказывал…
– Не совсем, – перебил ее Кевин. – Мне он рассказывал другую историю, в той истории тебя не было. Я нашел несколько статей про педофила Фогельберга в местных газетах сороковых годов. Густав Фогельберг по прозвищу Пугало. Зимой сорок шестого его нашли мертвым под мостом.
Вера чувствовала себя взволнованной и одновременно удивленной. Она знала, что сейчас они с Кевином думают об одном и том же.
Мог ли его отец стать педофилом из-за изнасилования, произошедшего летом сорок шестого года?
Молчание нарушил Кевин.
– У папы были враги? Кто-то, кто хотел бы замазать его грязью?
Вера задумалась.
– Много кто, – ответила она, но уточнять не стала.
Ночь вышла почти бессонная.
Луве не мог сообразить, что ему делать с новыми фактами. Прав ли он, или все произошедшее – дикая случайность.
Эркан, думал он. Фейсбучный френд Ульфа Блумстранда.
В семь часов Луве откинул одеяло и убрал свое импровизированное ложе. Потом сел за стол, взял в руки телефон.
И позвонил в уголовную полицию.
Ему ответил тот же человек, что связался с ним неделю назад.
Луве рассказал, как получил письмо от Новы и Мерси, коротко изложил содержание письма. Он придерживался того, что могло оказаться важным для полиции – имена, места.
На одной формулировке он остановился, ему захотелось процитировать ее.
– Вот что пишет Мерси… “Тогда я этого не понимала, но теперь знаю: от десяти до двадцати процентов населения, самых разных типов, более или менее придурки. И Бухенвальд – не исключение. Тот говнюк получил по заслугам”.
Кровь на внутренней стороне бедра смешивалась с какой-то жидкостью. Мерси открутила насадку душа и подмылась.
Вымылась как следует, прополоскала себя.
Слезы смешивались с водой из душа. Мерси зависла в пустоте между стоном и выдохом. В пустоте? Не совсем.
Из гостиной доносилась беспокойная мужская возня, чей-то пьяный голос; Мерси услышала, как открыли банку пива. Звук предвкушения. Мерси понятия не имела, сколько их там. В обычный день бывало от восьми до двадцати двух.
Больно становилось после четверых. Болевой порог – где-то на двадцать втором.
Именно они, между четвертым и двадцать вторым, оказывались разницей. Первые четверо – это расходы на жизнь, еду, жилье и так далее.
Двадцать второй – это стакан с пузырьками, несущими утешение.
– Next one[59]! – крикнула Мерси в комнату с неизвестными ей людьми.
Они знают, кто она. Молодая, черная. Новенькая.
В гостиной задвигались.
“Next one” оказался на вид застенчивым и неуверенным.
– Use a condom[60], – велела Мерси.
Она услышала, как он роется в сумке; вернулся с красным квадратиком в руке, закрыл за собой дверь.
Мерси заперла дверь. “Next one” глядел на нее.
– I don’t want to, – вдруг сказал он, и Мерси увидела, как у него заблестели глаза – Can’t we pretend[61]?
– Pretend what[62]?
– That we fuck…[63]
Какое-то время они смотрели друг на друга. В гостиной продолжалась возня.
– Come here[64], – сказала наконец Мерси.
Он сделал шаг, другой.
Мерси не могла оторвать взгляд от рисуночков на его трусах. Она видела, что у него начинает вставать. Видела, как ему стыдно.
Мерси схватилась за раковину и начала трясти ее.
Она стонала. Он смотрел. Она изображала, что ей очень, очень хорошо. Он изображал, что ему очень, очень хорошо.
Упал и разбился стаканчик, в котором стояла зубная щетка. Мерси порывисто вздохнула и закричала:
– Oh, Jesus… Fuck me. Fuck me harder.[65]
Он не знал, принимать ему участие в этом спектакле или нет.
Мерси играла, как на сцене. Он подыгрывал, как умел.
Потом они разошлись, и Мерси получила плату.
– Next one, – крикнула она в комнату с незнакомыми ей людьми.
“Next one” был дальнобойщиком из Польши. Пятьдесят лет, жесткая спина. Кончая, он плакал.
Бухенвальд. Мерси сидит на раскладном стульчике. Она больше не ребенок.
