Вероятно, мало кто из помещиков, особенно крупных, понимал эту враждебность. Князь С. Е. Трубецкой с умилением вспоминал, как его дедушка князь Щербатов в своем огромном имении принимал новобрачных крестьян, подходивших к «ручке» (это уже в пореформенный период!), а князь Е. Н. Трубецкой писал, как его дедушка, П. И. Трубецкой, с «княжеского» места любовался гулянием его бывших крестьян на престольный праздник и раздавал им подарки (103; 11). Экая идиллия! С. Е. Трубецкой пишет, что «Дедушка Щербатов… был… проникнут сознанием, что и после уничтожения крепостного права он – «отец своих крестьян». Но, с другой стороны, он не сомневался в том, что и крестьяне считают себя «его детьми». «Мы – ваши, вы – наши!» – эта старинная крестьянская формула звучала для его слуха без малейшей фальши.
Я продолжал верить, что «хорошие» мужики относятся к господам, как это полагалось по схеме Дедушки, но я начинал замечать, что есть и «дурные» мужики и что они даже не единичное исключение… До некоторой степени мои чувства к крестьянину носили какой-то смутный отпечаток
И каким же диссонансом для мемуариста прозвучали слова «тети Паши Трубецкой» (урожд. кн. Оболенская): «Знайте, что мужик – наш враг! Запомните это!», – и слова противника Крестьянской реформы, старого дворецкого князя Щербатова, Осипа: «Господа деревни не знают, – говорил Осип. – Мужик – зверь! Руку лижет, а норовит укусить! Уж я-то знаю, свой же брат! Только управы теперь на него нет. Зазнался мужик! И все хуже будет… Вот старый князь (Дедушка), Бог даст, не доживет, а князьков-то (Осип показал на нас с братом), может, когда мужики и прирежут…» (104; 156–157).
Не было в русской деревне идиллии в отношениях мужика к барам после отмены крепостного права, как не было и до, что бы нам сейчас не пели менестрели русской идеализированной усадьбы. Помещиков избивали кулаками и палками, пороли кнутом, травили мышьяком, душили во сне подушками, убивали топорами и из ружей, вешали и топили, даже взрывали порохом. Убивали в одиночку, небольшими группами и даже с ведома всей деревни. И, надо признать, поделом. Хотя суд обычно объяснял все «развращением крестьян» и даже в одном, уже вопиющем случае (помещик отнимал землю и личные деньги, незаконно сдавал в рекруты и ссылал в Сибирь и т. д.) отметил, что «нерасположение крестьян к Балк и месть Масленникова не были плодом каких-либо законопреступных действий или жестокого обращения с ними помещика, а происходили единственно от неблагоразумного и вредного даже относительно его самого управления» (71; 288), на самом деле причины, и основательные, были. Иначе почему бы крепостные дворецкий и камердинер взорвали дом деда Н. А. Морозова, похоронив барина с женой под его обломками (64; 27), а повар, кучер и стремянный удавили развеселого помещика, исправника Борисова, родственника А. Фета (109; 78–79)? «В 1836–1854 гг. всего было 75 случаев (покушения на убийство помещиков. –
Воплощением христианского смирения и терпения русский крестьянин не был. Но если до 1861 г. его вражда распространялась только на своего помещика, то затем враждебным стало отношение ко всем «господам».
