По данному знаку тележка, запряженная тройкой Разоренных с отчаянным кучером Денискою на козлах, подкатывала под крыльцо, и челобитчик во весь дух мчался на ней за ворота. Но так как у тележки чеки из осей были вынуты, то все четыре колеса соскакивали, и жалобщик, после невольного сальто-мортале, возвращался во двор с новым раздражением и бранью. Тогда хозяин начинал его уговаривать, доказывая, что никто не виноват в его неумении обращаться с огнестрельным оружием, что с Дениски взыщется за неисправность тележки и что в доказательство своего благорасположения он готов подарить попу кобылу, которая нисколько не хуже его прежней, хотя и пегая. Конечно, благодарности не было конца, и только на другой день по приезде домой одаренный убеждался, что вернулся на собственной кобыле, разрисованной мелом» (109; 50–51).
Конечно, скучно было в усадьбах, вот и развлекались благородные господа, как могли. Впрочем, с презрением к духовенству в деревне относились и крестьяне, Из народной среды пошли прозвища духовных лиц «кутейники», «долгогривые», «жеребячье сословие», и вслед духовному, проходящему по деревенской улице, раздавалось насмешливое ржание (67; 29).
Был еще один бич на нищее сельское духовенство, и не бич даже, а античные персидские «скорпионы»: архиерейские объезды, которым недаром же Н. С. Лесков посвятил так и называющееся произведение. А он ли не знал положение духовенства? Остановился на этом знаменательном, но ежегодном событии и И. С. Никитин в своем «Дневнике семинариста».
Мало было надзора за сельскими попиками со стороны отца благочинного – а это, иной раз, еще то нещечко было… Так, по положению, раз в год архиерей должен был объехать приходы своей епархии для проверки ведения книг, благолепия в храмах, благочиния в приходах. И ладно бы – преосвященнейший приехал бы в одиночку или сам-друг с келейником да с кучером. Но, как правило, ехал с ним целый поезд – чуть ли не весь архиерейский дом. Сам-то владыка мог быть и не особенно притязательным, да два рта угостить раз в год – как-нибудь уж можно было. А вот нагрянувшую с ним саранчу, человек 10–12, да столько же лошадей накормить до отвала и напоить допьяна (лошади-то не пьют, так на то кучера есть), когда и свое-то семейство ест в полсыта – задача нелегкая; даром ли Петр Великий называл их скотинами несытыми и скорохватами. А ублажить всех надо, потому что сам престарелый владыка недосмотрит – доносчиков в его свите найдется немало. Мало их накормить-напоить – и деньгами одарить не мешает, иначе – солоно придется. Ведь только один Бог без греха, а у сельских попов да дьячков грешков и грехов немало обнаруживалось: за сенокосом да жатвой и не до храма, иной раз. А ведь еще и еженедельные проповеди требовалось совершать, и тетрадочки с их текстами предъявлять. И ладно – обойдется дело внушением из собственных владычных ручек. А нередко неисправных сельских духовных отправляли на исправление в губернию, на архиерейское подворье, без срока: воду носить, дрова рубить… Да хоть бы и просто время в праздности проводить, когда дома хозяйство рушится – горше всего. А могли за неисправность от должности отрешить, места лишить, в монастырь на исправление отправить – и оставалось многочисленному семейству погибать с голоду.
Горькие слова написал о положении духовенства историк С. М. Соловьев, сам вышедший из этого сословия.
«Священник по-прежнему оставался обремененным семейством, подавленным мелкими нуждами, во всем зависящим от своих прихожан, нищим, в известные дни протягивающим руку под прикрытием креста и требника. Выросший в бедности, в черноте, в избе сельского дьячка, он приходил в семинарию, где также бедность, грубость, чернота с латынью и диспутами; выходя из семинарии, он женился
