- Понимаю.
- Мало понимать! - перебил голос раздраженно. И через паузу: - Нам известно, немцы предприняли контрудар, судя по всему, более сильный, чем два предыдущих... Прорвали на широком фронте передний край, смяли оборону. Угрожают... Знаете об этом?
- Знаю.
- Заходят в тылы...
- Знаю.
- Подвижная группа танков совершает глубокое вклинивание, вплоть до угрозы штабу фронта.
- Возможно.
- Прорывается к переправам Дунафельдвар и Дунапентеле.
- Возможно и это...
- Что ты заладил как попугай: "Знаю... Возможно!.." - вспылил командующий.
Редко бывало с Толбухиным, чтобы он ругал кого-то и так раздражался. А вот сейчас вышел из себя. И Шмелев зримо увидел его, как утратил он спокойные, медлительные и даже флегматичные манеры, напоминающие манеры и привычки ученого: полные губы, полный подбородок, лицо, нервно подрагивающие бугристые надбровья, лоб, иссеченный морщинами, и глаза, некогда добрые, - все сурово скомкано, напряжено. Он слышал, как командующий сильно дышал в трубку, ожидая ответа.
Шмелев, однако, не обиделся. Поистине, впитал в себя старое военное правило: на резкость начальства не обижаться, видя в этом не свою личную, а чью-то слабость, но что касается перечить или возражать, то это уж, простите, в характере генерала Шмелева - клин клином вышибать. И он парировал упрек командующего резкостью:
- Не по адресу обратились, товарищ маршал... Кто-то проморгал, а теперь... на меня все шишки валите!
Помолчала трубка.
- Теперь поздно кого-то винить, - враз сбавленным, точно охлажденным голосом проговорил Толбухин и уже миролюбиво: - Скажи, Николай Григорьевич... милок... как ты намерен выправлять положение?
- Отбивать направо и налево, - трудно перестраиваясь на иной лад разговора, строго ответил Шмелев и, перегодя немного, спокойно пояснил: На левом фланге, на Драве, держат оборону войска 1-й болгарской армии Стойчева... Стойкий, скажу, генерал, оправдывает свою фамилию, и болгары дерутся - восхититься можно... А на правом фланге мотострелковая дивизия потеснена. Но совместно с танковым корпусом и конниками корпуса, спасибо им, свалились как снег на голову, и очень кстати, рубятся... От клинков аж свист идет...
- По твоему докладу получается, вроде все нормально, - проговорил Толбухин. - А фронт рассечен надвое: вот-вот будут захвачены переправы, и войска, а вместе с ними и мы, грешные, будем опрокинуты в воды Дуная и будем кунаться.
Это простецкое слово Шмелеву понравилось, и он ответил столь же просто:
- Окунуться бы не мешало... Так накалены обстановкой...
- Вот я про то и говорю, - загудел басовито Федор Иванович. - Значит, держишь, отбиваешься. А если за Дунай придется?
- Я вас не понял.
- За Дунай, говорю, перекочевать?
- Не понял вас, товарищ командующий.
- Глухой, что ли? - в сердцах проговорил Толбухин. - Подожмут немцы, столкнут, и придется эвакуироваться за Дунай, как наши вон тылы... Понял?
- Теперь понял, - ответил Шмелев. - Но я и все мои войска за Дунай не хотим... Это что же, лишние хлопоты наживать: уходить за Дунай, чтобы снова форсировать его? Нет уж... Как сказал один мой солдат: раз переправлялся через Дунай, другой раз, третий... Сколько же Дунаев-то!
Было слышно, как рассмеялся командующий фронтом. Дальше Шмелев, как ни дул в трубку, ничего не услышал - какая-то донная пустота...
Толбухин прервал разговор со Шмелевым. По радио его вызывал командующий смежным фронтом маршал Малиновский.
Рация пищала, уйма помех мешала говорить. Толбухин лишь услышал: "Ну как, сосед, держишься? Держись... Иду тебе на подмогу. Бью в основание клина контрнаступающей колонны... Обрублю..." - ворвавшиеся голоса перебили, и рация сошла с настроя.
Тем временем, повесив трубку, Шмелев подумал: "Одними увещеваниями делу не поможешь, обстановка действительно за горло берет".
С оперативной группой он решил выдвинуться поближе к войскам, чтобы в случае чего, даже при окружении, держаться вместе с офицерами, а остальное хозяйство штаба, как он называл громоздкую поклажу, оставить на прежнем месте, в Бельчке. Только потом, спустя некоторое время, пожалел, что оставил там свое хозяйство.
Часа через два на Бельчке наскочили немецкие танки. Правда, они появились на окраине, на магистральной дороге, оседлав ее и отрезав путь на переправу, но людям из штаба - офицерам, машинисткам, поварам, связистам, складским работникам, врачам и сестрам из санпункта и девушкам банно-прачечного отряда - от этого было не легче. Некоторые из них, служившие под началом, вероятно, властных и прозорливых начальников, взяли на себя смелость переехать, смыться часом пораньше, а остальные проворонили и почуяли опасность, когда снаряды начали визжать и лопаться уже посреди села.
