- Как зовут тебя, дружок? - кричит тот, у снарядов, он переваливается всем телом, производя словно челночное движение, и, когда снаряд подан и загоняется в ствол, глядит на работающего рядом пехотинца, который не расслышал его, только непонятливо шевелит губами. Рот у него раскрыт, смотрит ошалело.
- Че-ево-о? - тоже кричит во всю глотку пехотинец, зачисленный в батарею подносчиком.
- Скидай с себя! - не слыша, но ответно голосит артиллерист, производя телом челночные движения. - Скидай шинель!
Артиллерист первым сбрасывает с себя ватную куртку зеленого цвета, засучивает рукава гимнастерки. Пехотинец-помощник еще минуту-другую в одежде продолжает подавать снаряды, словно боясь, что их не хватит, но и ему становится жарко - пот прямо льется с лица, и он не выдержал, сбросил с себя куцую, с подобранными полами шинелишку, вздохнул глубоко, и оба они начинают работать еще более споро.
Орудия прожорливы, проглатывают снаряд за снарядом ненасытно. Орудий натыкано великое множество. Только на 1-м Белорусском фронте, действующем на направлении главного удара, более двадцати тысяч орудий и минометов, в их числе тысяча пятьсот реактивных установок, перепахивали, испепеляли огнем вражеские позиции. В армиях ударной группировки плотность артиллерии на участках прорыва достигала трехсот орудий и минометов на один километр фронта. Что это значит? Только один залп орудий и минометов ударной группировки весил полторы тысячи тонн. Один залп... Штабисты сравнили: во время контрнаступления под Сталинградом с 19 ноября 1942 года по 2 февраля 1943 года, то есть за семьдесят пять дней, артиллерия Донского фронта израсходовала четыре с половиной миллиона снарядов и мин всех калибров. А к началу Берлинской битвы фронт имел свыше шести миллионов снарядов и мин! Такое количество снарядов и мин предполагалось израсходовать за пятнадцать дней, отведенных на Берлинскую операцию.
Гремит канонада. Тесен и горяч воздух. Бьется воздушная волна о волну, и вот уже на артиллерийских позициях загорается прошлогодняя трава. А что делается вон там, вдали, на вражеских позициях? По времени еще ночь, а темнота вроде убралась куда-то. Нет, это пламя и огни взрывов осветили местность в мгновение первого залпа, да так и не вернулась разогнанная светом темнота. Так и остался висеть над землей на много километров вглубь и вширь пылающий, грохочущий и ослепляющий свет. Море металла и огня залило обширные пригороды Берлина.
Тридцать минут шла артиллерийская подготовка. И когда тысячи орудий и минометов всех калибров смолкли - водно мгновение улеглась тишина... Гулкая, неземная тишина...
- Куда велено снаряды? - кричит во все горло подносчик, обращаясь к напарнику-артиллеристу. У того лицо искажено от возбуждения, и он кричит в ответ:
- Будем вести огневой вал.
- Когда?
- Скоро. Вон гляди - светопреставление!..
В небо ворвался столб белого света. Вертикальные лучи мощных прожекторов дали сигнал к подсветке местности. Будто по мановению дирижерской палочки сто сорок прожекторов вспыхнули разом по всей линии позиций, и голубовато струящийся свет будто проколол воздух, разогнал темень ночи, и стало светло, как в солнечный день.
Никого из окопов, как это случалось нередко в войну, поднимать не пришлось - все единым махом выбросились из траншей и окопов и пошли, пошли волнами. В промежутках между наступающими цепями пехоты - а иногда в самих рядах пехотинцев - двигались танки с сидящими на корпусах стрелками-десантниками.
До поры до времени немцы молчали, видимо ошарашенные и ослепленные диковинным для них оружием. Они не отвечали огнем и в момент, когда передовые цепи наступающих достигли первых траншей.
Советская артиллерия, сопровождая пехоту огнем, продолжала гвоздить по ближним тылам. Снаряды летели над головами с захлебывающимся клекотом, порой падали совсем близко впереди, едва не обдавая горячими осколками солдат.
Стрелки подходили к подступам высот. Кое-где уже поднимались на взгорье. Но в это время немцы начали оказывать сопротивление. Будто очухались и от артиллерийского шквала, и от ослепившего их прожекторного света, от всего, что рождает оцепенение и страх. И хотя страх еще остался, потому как фашисты чувствовали свою неизбежную скорую гибель, но шок, видимо, прошел, и они начали перебегать с тыла на гребни высот, залегали там в заранее устроенных каменных и бетонированных гнездах и палили из всего, чем только можно стрелять, - из пулеметов, автоматов, минометов.
Наши стрелки стали залегать: с продольного, сквозного бега перешли на короткие перебежки. Все чаще и чаще, точно спотыкаясь, падали раненые.
- Эх, мать честная!.. - вскрикнул кто-то, оседая на землю. - Нет, сдюжу... Доберусь до Берлина, - и пополз, пополз вперед.
Костров услышал этот страстный голос, подивился упорству солдата и пожалел, что ранило его совсем некстати.
