- Неужели в наш век, в век просвещения и науки ваш фюрер мог верить предсказаниям шарлатанов? - подивился комендант лагеря.
- Гитлер всегда был мистиком, - ответил Паулюс. - Он уверял, что его, Адольфа Гитлера, ниспослало на германскую землю провидение, и мы уже всерьез подумывали вручить ему жезл провидения. - Паулюс вернулся к мысли о том, с чего начал: - Затевая эту кампанию, он заверял нас, генералов, что войны на два фронта не будет, что англичане и американцы никогда не поладят с большевиками и между ними коалиция будет невозможна. Откровенно говоря, я сам до последнего времени, даже после Тегеранской встречи, как вы пишите, "Большой тройки", объявившей об открытии второго фронта, не верил в это... находился под гипнозом фюрера. Обожаемого фюрера, - поддел он с явной иронией и продолжал: - Теперь же невероятное стало фактом. Второй фронт открылся, и никакие сверхмеры, никакие гороскопы не уберегут Германию. Она идет к краху.
- Да, крах империи Гитлера не за горами, - проговорил комендант и счел уместным сообщить другую новость: - Приглашают нас, то есть прежде всего вас, господин фельдмаршал, понаблюдать шествие.
- Какое еще шествие?
- На днях проведут по Москве колонну пленных немецких генералов и офицеров.
Паулюс болезненно скривил лицо. Ему подумалось, что соберут из лагерей всех немецких генералов и офицеров, в том числе и его, фельдмаршала, и поведут, как на позор, по улицам... И, угадав его настроение, комендант поспешил успокоить:
- Нет, господин фельдмаршал, вас не тронут...
- Позвольте знать, кто же они, с каких фронтов? - скупо обронил за Паулюса адъютант.
- Как говорят у нас, горяченькие, - улыбнулся комендант. - В Белоруссии пленены. И проведут их по Москве.
- Так что же вы хотите от меня? - спросил Паулюс.
- Просто приглашают лично вас поглядеть на них. Представляю, какое внушительное зрелище! Поедемте?
- Нет, нет! - отмахнулся Паулюс. - Избави бог. Хватит с меня позора... Пусть те... рыцари, которые еще верили фюреру и воевали, пройдут и увидят презрение. Презрение народа.
- Ну, как угодно. Неволить не будем.
И когда комендант ушел, Паулюс сказал раздраженно:
- Что это? Приглашение к позору, к бесчестию? Зачем мне видеть битых, обтрепанных и калеченых генералов и офицеров? У меня самого до сих пор в ушах звенит, и стыд жжет глаза!
- Вы благодарите, что насильно нас не заставили идти. А ведь могли провести заодно с этими, свежими...
- Упаси нас от позора. Упаси... - простонал Паулюс. Он до того нервничал, что попросил адъютанта налить ему в мензурку валерьяновых капель, затем прилег на кушетку, велев на время оставить его одного.
Лежал Паулюс навзничь, глядел в потолок бессмысленно и тупо. И полчаса не пролежал, как встал, точно бы проминаясь, заходил по комнате. По привычке рассуждал вслух.
Что же его, фельдмаршала, удерживает и сковывает волю? Прошлое? Он уже переступил через свое прошлое, и возврата к нему нет. Внутренний разлад с тяжким прошлым, с тем, что содеяно им и его армией, тот разлад, который возник еще там, среди бушующего огня, когда, казалось, плавились камни, и позже, когда начали сдаваться солдаты пачками, массово, - этот разлад, вылившийся в несогласие с фюрером, но еще удерживаемый жестокой силой привычек, режима и приказов этого фюрера-тирана, сейчас, в плену, уже зреет в душе Паулюса, и ему хочется в полный голос протестовать. Так что же еще удерживает выразить этот протест публично, на весь мир? Присяга? Да, поколения немецких офицеров и генералов считают присягу, принесенную главе государства, самым святым атрибутом солдатской чести. Долг чести, повиновение, прусская железная логика муштры и дубинки - в крови это у немца. Хочешь не хочешь, а повинуйся, кровью изойди, но исполни волю господина.
Но а если господин губит войска, целые армии ради утверждения собственного престижа - тогда что? Тоже повиноваться? Умереть, пулю себе в лоб, как этого хочет "злой дух" от него, фельдмаршала? Но теперь-то, находясь в плену, разве нельзя отделить честь присяги от фюрера - и кто дал ему право олицетворять свою личность, свою персону, свою гадкую челку со святыней присяги. Ведь доходит до смешного, - и об этом сейчас подумал Паулюс, - разбуди ночью немецкого солдата или офицера, и он, еще не протерев глаза и не напялив брюки, рявкнет: "Хайль Гитлер!" Это послушание, доведенное до слепого повиновения, было использовано Гитлером для возвеличивания своей личности и нацистского режима. Нравилось и Паулюсу, ласкал его слух возглас приветствия: "Хайль Гитлер!" Теперь же, на расстоянии, от этих слов его мутило.
