Те долгие секунды, пока они рассматривали чудовищные останки, на «Соколе» царила абсолютная тишина. И вдруг послышалось пение… Кто-то пел высоким, тонким, дрожащим, но очень чистым голосом.
Трое спасателей недоверчиво переглянулись.
Алиса сидела на краю своей койки, чуть покачиваясь и прижимая к себе ребенка. Тот засмеялся и протянул маленькую ручку, стараясь коснуться материнской щеки.
Когда дверь со щелчком открылась, песня резко оборвалась. Алиса невидящими глазами смотрела на три фигуры в скафандрах, показавшиеся в проеме люка. Ее лицо, изборожденное глубокими морщинами, скорее походило на маску, кожа плотно обтягивала кости. Затем по маске пробежала тень понимания, глаза женщины загорелись, губы скривились в подобии улыбки.
Она разжала объятия, и ребенок повис в воздухе, гукая и улыбаясь сам себе. Запустив руку под подушку, Алиса достала оттуда пистолет.
Грозное оружие выглядело громадным в ее невероятно худенькой ручке, когда она наставила его на людей, застывших в дверном проеме.
– Взгляни-ка, детка, посмотри туда! Это же еда! Наша любимая еда…
Заявление Теренса Молтона
Я сознаю, что поверить в это чрезвычайно трудно. Поначалу я и сам не верил, посчитал, что понемногу схожу с ума из-за чрезмерного пристрастия к наркотикам… Боже мой, каким реальным представляется сейчас тот мир! Наверно, не менее реальными казались опиумные грезы Томасу Де Куинси и Колриджу:
Видение – неудачное слово, в нем присутствует лишь качественный оттенок. Насколько жизненным оно было? Мог ли Колридж протянуть руку и коснуться своей Абиссинии? Он слышал ее пение, однако говорила она с ним или нет? И почувствовал ли он себя новым человеком, забывшим, что такое боль? Мне кажется, даже райское молоко и медвяные росы – понятия относительные. Существуют люди, которые всю жизнь взыскуют некоего небесного Голливуда, но для меня в ту пору было достаточно, что я не чувствую боли и обретаю призрачное совершенство…
