Беатрис Прайор живёт в антиутопическом Чикаго, где люди делятся на пять изолированных фракций — каждая со своими обязанностями, ценностями и образом жизни. На церемонии выбора шестнадцатилетняя девушка оказывается в другой фракции, нежели её родители, и мир вокруг героини меняется…Оригинальное название — «Дивергент» — сложное для перевода слово, что-то вроде «отступник». Беатрис согласно текстам оказывается дивергентом — человеком которому присущи свойства сразу нескольких фракций. В этом антиутопическом мире дивергентом быть опасно, а почему — девушка узнаёт только к финалу. Каждый житель этого мира должен принадлежать к одной из пяти фракций: Альтруизм, Лихость, Товарищество, Эрудиция, Правдолюбие. Напоминает Хогвартс с его факультетскими ценностями… Трис — «переходник» из фракции Альтруизма, проповедующей самоотречение ради служения обществу, в Лихость — пристанище смелых и рисковых натур. Обучение героини в Лихости состоит из драк, стрельбы и преодоления собственных страхов.В обилии жёсткого экшена «Избранная» следует моде на «мальчишеских книг для девочек», центральные героини которых — не кисейные барышни, а отчаянные пацанки-воительницы. Под стать содержанию и стиль: лаконичный, упругий, не терпящий лишнего даже в описании тонких душевных переживаний. Пожалуй, самая сильная сторона Вероники Рот — психологизм. Юные герои с их проблемами вышли живыми и достойными сопереживания.А вот этика у мира «Избранной» довольно странная: автор устами героини прославляет ценности Лихости — а это не только решительность, но и бессмысленный риск, агрессия, грубость, «право сильного». А главными злодеями оказываются члены фракции Эрудиции — носители интеллектуального потенциала этого мира. «Сила есть — ума не надо?» Вряд ли это мораль, в которой нуждаются подростки… Пару раз звучит верная мысль о бессмысленности общества, в котором судьбу человека определяет выбор, сделанный в переходном возрасте, но Трис слишком занята обучением, друзьями, первой любовью и интригами, чтобы задумываться о социальных проблемах.
Моей матери, подарившей мне эпизод, когда Беатрис осознает, насколько сильна ее мать, и недоумевает, отчего не замечала этого так долго
В моем доме всего одно зеркало. Оно спрятано за подвижной панелью в коридоре наверху. Наша фракция разрешает мне смотреться в него во второй день каждого третьего месяца, — день, когда мама подстригает мне волосы.
Я сижу на стуле, а она стоит за спиной и щелкает ножницами. Пряди падают на пол тусклым светлым кольцом.
Закончив, мама убирает мои волосы назад и стягивает в узел. Я замечаю, какой спокойной она выглядит, насколько она сосредоточенна. Она достигла мастерства в искусстве отрешения. О себе я не могу сказать того же.
Пока она не смотрит, я украдкой бросаю взгляд на свое отражение — не из тщеславия, а из любопытства. За три месяца внешний вид человека может очень сильно измениться. В стекле отражается узкое лицо, большие круглые глаза и длинный тонкий нос — я по-прежнему похожа на ребенка, хотя несколько месяцев назад мне исполнилось шестнадцать. Другие фракции отмечают дни рождения, но не мы. Это было бы потаканием нашим прихотям.
— Готово, — говорит мама, закрепив узел шпильками.
Наши взгляды встречаются в зеркале. Слишком поздно отводить глаза, но, вместо того чтобы отругать меня, мама улыбается нашему отражению. Я чуть хмурюсь. Почему она не выговаривает мне за то, что я смотрю в зеркало?
— Итак, день настал, — произносит она.
— Да, — отвечаю я.
— Ты волнуешься?
Я мгновение смотрю себе в глаза. Сегодня день проверки склонностей, которая покажет, какая из пяти фракций мне подходит. А завтра, на Церемонии выбора, я решу, в какую фракцию вступить; я определю всю свою будущую жизнь; я решу, остаться с семьей или покинуть ее.
— Нет, — говорю я. — Тесты не должны повлиять на наш выбор.
— Правильно, — улыбается мама. — Идем завтракать.
— Спасибо. За то, что подстригла мне волосы.
Она целует меня в щеку и закрывает зеркало панелью.
Мне кажется, мать была бы красивой в другом мире. Под ее серым балахоном — худощавое тело. У нее высокие скулы и длинные ресницы, и, когда она распускает волосы на ночь, они волнами ниспадают на плечи. Но в Альтруизме она должна скрывать свою красоту.
Мы вместе идем на кухню. В такие утра, когда мой брат готовит завтрак, когда рука отца ерошит мне волосы, пока он читает газету, а мать напевает себе под нос, убирая со стола, — в такие утра мне особенно стыдно, что я хочу их покинуть.
В автобусе воняет выхлопными газами. Каждый раз, как он налетает на неровный участок мостовой, меня швыряет из стороны в сторону, хотя я держусь за сиденье обеими руками.
Мой старший брат Калеб стоит в проходе и держится за поручень над головой. Мы с ним не похожи. У него темные волосы и горбатый нос, как у отца, и зеленые глаза и ямочки на щеках, как у матери. Когда он был младше, подобное сочетание черт казалось странным, но теперь оно ему идет. Если бы он не был альтруистом, уверена, в школе на него бы заглядывались.
Он также унаследовал мамин дар к самопожертвованию. Он уступил свое место угрюмому правдолюбу, ни секунды не размышляя.
На правдолюбе черный костюм с белым галстуком — стандартная униформа Правдолюбия. Их фракция ценит честность и видит истину в черно-белом свете, вот почему они так одеваются.
По мере того как мы приближаемся к центру города, промежутки между домами становятся все более узкими, а дороги — ровными. Здание, которое когда-то носило название Сирс-тауэр — мы называем его «Втулкой», — выплывает из тумана, черный столб на горизонте. Автобус проезжает под эстакадой. Я ни разу не ездила на поезде, хотя они не переставали ходить и рельсы проложены повсюду. На поездах ездят только лихачи.
Пять лет назад добровольцы-рабочие из Альтруизма заменили покрытие на некоторых дорогах. Они начали с центра города и шли к окраинам, пока не кончились материалы. Дороги рядом с моим домом по-прежнему потрескавшиеся и неровные, и ездить по ним небезопасно. Впрочем, у нас все равно нет машины.
Пока автобус раскачивается и подпрыгивает на дороге, лицо Калеба остается безмятежным. Он хватается за поручень в поисках равновесия, и рукав серого балахона спадает с его плеча. По непрестанному движению его глаз понятно, что он наблюдает за окружающими — старается видеть только их и забыть о себе. Правдолюбы ценят честность, но наша фракция, Альтруизм, ценит самоотверженность.
Автобус останавливается перед школой, и я встаю и протискиваюсь мимо правдолюба. Перешагивая через ботинки мужчины, я хватаюсь за руку Калеба. У меня слишком длинные брюки, и я никогда не была особенно грациозной.
