Любви ее радость ко мне не являлась, покуда Я сердце наукою мук умудренным не сделал.
Где жемчуг зубов ее? Сам я — каких только ссадин
Зубами на теле моем истомленном не сделал!
Бабур, на судьбу ты не плачься — к чему эти стоны?
Ведь ими ты сонное счастье бессонным не сделал!
Милой ноги целуя, вознесусь головой к небесам.
Ты возьми мою руку — руку счастья поймаю я сам.
Даже падая, буду за одежды цепляться твои, Я умру, если к этим припадать перестану стопам!
Юной пери отвергнут, я старею, влюбленный в нее, Лучше смерть, чем, тоскуя, приближаться к преклонным
летам.
Тайну сердца прошу я начертать на могильной плите, Чтоб любовь к луноликой о себе говорила и там.
Не рычи на Бабура, собака подруги моей:
С кем еще на чужбине я могу предаваться мечтам?
Из-за любви к тебе, недружелюбной, и я бездомным стал;
Нет, не «бездомным», — я скитальцем в мире скорбей огромном стал.
Не поцелуешь — потеряю душу в пути; ведь я теперь Бродить в краю небытия безмолвном, пустом и темном
стал.
Я об устах луны спросил, и сразу их тайну разгадал, Смотрите, сведущим каким я в деле головоломном стал!
В служенье лукобровым, тонкостанным я постоянным был, И все-таки живой мишенью стрелам их вероломным стал.
Над повестью про бедного Фархада смеялся я, но вот Свою Ширин увидел я, и схожим с Фархадом, скромным
стал.
Что удивительного в том, что счастья не испытав, Бабур, От горестей разлуки слабым, совсем никчемным стал?!
Твой гибкий стан, пушок ланит, твой ясный глаз, прекрасный лик — Мой кипарис, мой базилик, живой нарцисс и роз цветник.
Из-за рубина уст твоих, походки, красоты, речей — Душа светла, глаза горят, красноречив и смел язык.
Моей шалуньей озорной замучен я, ошеломлен, Я еле жив, а в ней кипит веселой живости родник.
От безысходности судьбы, из-за бесплодности мольбы Я плачу, жалуюсь, кричу, я, опечаленный поник.
Из-за превратностей любви, скитальчества в чужих краях, Я — как Меджнун, моя родня — беда, удел мой — скорбный крик.
Для стрел твоих, красы твоей, для мук и для любви к тебе —
Бабура тело — цель, глаза — жилье, грудь — сень, душа — тайник.
Разве я у возлюбленных верность, смиренье видел? Кто мне скажет, что гурий, не склонных к измене, видел?
Любовались глаза мои прелестью этой пери, Кровь из них полилась — мир я словно в затменье видел.
Суждено ли мне, господи, чтоб еще в этой жизни От «покоя души» я покой — не мученье — видел?
Смотрит кровоточащее око, а в сердце — горе...
Ах, зачем каждый день горя этого тень я видел?
О Бабур, не надейся найти постоянство в людях:
В обитателях мира кто верность, смиренье видел?
Хорошо, что я снова увижу тебя, мой цветок, Хорошо, что лицом своим пыль я сотру с твоих ног.
Не болтай: «На тебя и не смотрит подруга твоя!»
Не пугай — от нее и не это стерпеть бы я смог.
Пусть ко мне ты была и придирчива и жестока, Я тебя не отвергну — я верность подруге сберег.
О, когда я свиданья вином на мгновенье упьюсь?
От похмелья разлуки уже я совсем изнемог.
Ввергнут в пламя тоски, я ищу утешенья в вине:
Может быть, я залью тот огонь, что разлукой разжег?
Настало время уходить, покинуть старый кров, Иди, куда глаза глядят, избавлен от оков.
Вдали от суеты мирской я стать святым хочу.
Доколе унижаться мне перед толпой глупцов?
Они преследуют меня... О, если бы навек
Не видеть человечьих лиц, людских не слышать слов!
Больное сердце не кори за бегство: ведь оно
Не так безумно, чтоб его я запер на засов!
Не говори: «Постой, Бабур, куда тебя несет?»
А что поделать я могу, коль божий суд таков?
Доколе молвой пробавляться, что ты словно роза в саду?
Когда, наконец, я в свиданье от мук исцеленье найду?
Хотя бы из жалости только взглянуть на себя прикажи, Я жажду увидеть, услышать тебя наяву, не в бреду!
Я — пес твой; волос твоих цепью за шею меня привяжи, Иначе в долине разлуки, боюсь — заблужусь, пропаду.
Отвергнешь ли неумолимо, небрежно ли мимо пройдешь, Что делать? Унижусь, обижусь, заплачу, встречая беду.
А если Бабур головою к твоим не приникнет ногам, Куда понесут меня ноги — с поникшим челом я пойду.
Эти губы-сластены сыплют сахар слов на пиру, Эти косы-арканы манят, расплетясь на ветру.
То лукавые брови сдвинешь, то прищуришь глаза, Сколько бед я узнал, поверив в эту злую игру!
Как вода, твой меч переливчат, и, летя на коне, Ты мое раздуваешь пламя, я от скачки — в жару.
Без очей твоих заболел я — взгляд один подари, Исцеленный таким лекарством, я тогда не умру.
Прочь уйти от ночи разлуки ты не можешь, Бабур, Как ни мечешься ты, стараясь раньше встать поутру.
Ты доколе, смеясь, бередить мои раны будешь, И кудрями мне разум мутить неустанно будешь?
О, доколе ты будешь других возносить до неба, А меня ты с землею равнять невозбранно будешь?
О, доколе, скажи, унижать мое сердце бранью
Эту душу держать ты во власти обмана будешь?
Мне пойти к тебе — трудно — тебе же легко. Всевышний Трудность мне облегчит — ты со мной постоянно будешь!
Не дождешься, Бабур, похвалы от своей подруги, Даже если ты красноречивей Хассана будешь!
Своим жильем мой глаз живой ты сделала, Каморку сердца вновь жилой ты сделала.
