Мне нравилось размашистое пенье Погибшего от песен соловья... Он жил в каком-то диком удивленье, Нисколько удивленья не тая. В озвученной И бесконечной шири, Закрыв глаза, Сидел среди ветвей. Всему тому, Что дважды два — четыре, Душевно удивлялся соловей. Все удивляло: Озеро черемух, И воздух, что от ландыша хмельной, И первый взрыв полуденного грома, Прошедшего над лесом, стороной. Все удивляло: И гнездо на ветке, Где дом его, отечество, семья, — Все это Вместе с соловьихой верной На песню подбивало соловья... Со дна ручьев Восходит вдохновенье. Рождающее реки и моря. Так песня началась — От удивленья, От неба, где затеплилась заря, От тишины, От задремавшей рощи, От ветерка, что по ветвям сновал ... Был соловей типичный «лакировщик», Поскольку он восторга не скрывал, Поскольку он не каркал, как ворона, Молчал всю зиму в дальней стороне. Дыхание ручьев И говор грома Он сохранил для песен о весне. И пел певец! И все казалось — мало. Он голоса и песен не жалел. Все соловья в природе понимало, Все соловья на песню поднимало, И он от удивления Шалел! Но, видно, от избытка вдохновенья Не выдержало сердце у певца. И смерть к нему пришла, Как удивленье, Забыв о том, что жизни нет конца.
1964
<p><strong>***</strong></p>И. Стаднюку
Когда душа перерастает в слово И это слово Начинает жить, Не будьте же к нему весьма суровы И не спешите Скорый суд вершить. Пускай звучит не так, как бы хотелось! Вам надобно понять его суметь. У слова есть Рождение И зрелость, Бессмертие И подлинная смерть. И я живу, понять его стараясь, И постигаю слова торжество, К его бессмертью не питая зависть И не глумясь над смертностью его. И, поклоняясь Неподвластным тленью Словам всепотрясения основ, Я вижу душ высокое горенье В звучанье Даже самых смертных слов.
