Нас вызывали раз десять, а потом мы уже больше не обращали внимания на овации и топот и по рядам пробрались в конец зала, потом через кухню в горницу, прямо к Марианне. Бледная, она лежала на диване под одеялами, едва улыбаясь, но главное — она улыбалась. Губы у нее были искусаны. Ребенок со сморщенным и красным личиком лежал в корзине для белья. А вокруг него было так много свободного места, места для подарков, а у нас ничего не было, даже маленького букетика цветов. Тогда сажали одни овощи. А в карманах у нас были только каштаны, и мы высыпали их прямо в корзину, к ребенку.
А теперь, друзья, можете хоть на голове ходить. Теперь вы хотя бы знаете, почему я привел вас сюда, к каштанам.
Однажды все вдруг меня резко зауважали. Даже сам шеф, посетивший ради меня нашу бригаду. Расположившись на некоем подобии стула, он, не долго думая, сообщил, что хватит, мол, мне ходить в учениках, за два года-де я поднабрался опыта и вполне могу взяться за самостоятельную работу. Было видно, что бригадир отпускает меня с неохотой. На прощание он похлопал меня по плечу и, уже как своему коллеге, дал несколько дельных советов, напомнив относительно инструмента и постельных принадлежностей.
Я даже смутился, когда один из опытных плотников, бывалый, видно, мужик, как мужчина мужчину, предостерег меня: «Смотри не зазевайся, там ведь одни бабы!» Он выразительно прищелкнул языком и изобразил пальцами нечто, что, по его мнению, должно было пояснить все значение сказанного.
Я же никуда не рвался. Во-первых, я не считал себя еще опытным плотником, а во-вторых, мне неплохо жилось и в моей каморке, у деда с бабкой. Что до женщин, то в моем представлении они существовали в двух видах. К первому относились некие существа, напоминающие сказочных фей или кинозвезд, во всяком случае, нечто недоступное и недосягаемое, ко второму — мои ровесницы, столь же, впрочем, малореальные.
Итак, преодолев все внутренние сомнения, я на следующее утро с рюкзаком за спиной мчался на велосипеде по дороге, ведущей к Тетеревиной мельнице. Я проехал четыре деревни — все как чужие. Затем пошел лес. Сначала строевой сосновый, затем молодняк и густой темный ельник, от которого шел запах прели и сырости. Дороге, казалось, не будет конца. Но вот справа показался заболоченный ольховник, слева — заброшенный карьер, а впереди — хутор. Он состоял из жилого дома и расположенных поблизости амбара и хлева. Строения были старые и, казалось, прижаты к земле. Въехав во двор, я увидел, что меня встречают. У дверей дома стояли три женщины — старуха, вид суровый, кожа лица огрубевшая, обветренная, на затылке желтоватый чепец; рядом с ней женщина лет сорока, крепкая, плотная, ее карие глаза смотрели внимательно и, мне даже показалось — по-матерински; а возле женщины стояла… девушка, хрупкая, светловолосая и до того робкая, что, глядя на нее, я почувствовал необычайное смущение. Когда я слез с велосипеда, ее уже почти не было видно, она наполовину спряталась за спину матери.
Я прислонил велосипед к стене и сбросил рюкзак. Звякнул инструмент. Наверное, надо было положить топор на плечо. Это избавило бы от необходимости представляться и объясняться с хозяевами. Видимо, заметив мое замешательство, женщина подошла и, не спуская с меня своих карих глаз, спросила так, будто делала это каждый день, не хочу ли я позавтракать после долгой дороги.
И хотя речь шла о яичнице с ветчиной, а в тот, третий послевоенный год я постоянно испытывал чувство голода, я все же мужественно проглотил слюну и, не желая так легко выдавать себя, заявил, что желаю сначала осмотреться.
Теперь я действительно положил топор на плечо и пошел «по объектам». Постройки были в плохом состоянии, но везде царили чистота и порядок. Даже кровельная черепица с осевшей крыши хлева была собрана в аккуратные стопки, а под деревянным навесом у амбара хранились столь же аккуратно сложенные подгнившие доски и рейки. Косо висевшие на петлях двери скрежетали, задевая брусчатку двора, при этом они были хорошо смазаны. Сразу видно, что здесь хозяйничают женщины!
После осмотра хозяйственных построек я, уже с чувством исполненного долга, направился к накрытому столу. Кухня была чистая и просторная, только потолок показался мне несколько низким; на подоконниках стояли горшки с бегонией. Старуха возилась с печью, и компанию мне составляла ее дочь; присев на краешек стула и съев лишь кусочек, она все время смотрела на меня. Прислуживала за столом девушка. Когда она подливала мне молока, руки ее дрожали, и по мере того, как стакан наполнялся, она краснела все больше и больше.
