Девочку довели до двери, или, быть может, даже донесли, а мальчик долго карабкался сам на седьмой этаж по винтовой лестнице, и весь лестничный колодец был полон его вздохами, пыхтением и неясным бормотаньем. Очевидно, он сам себя успокаивал и подбадривал после паденья, но не особенно удачно, потому что где-то на третьей или четвертой площадке раздались всхлипывания и короткий вопль.
Маруся, в папильотках, в халате нараспашку крикнула ему по-французски:
— Если упал, вставай и иди поосторожнее.
Мальчик ответил густым голосом по-русски, что он не понимает. Маруся махнула рукой и вернулась в комнату. Терять что-либо из происходящего там было обидно. На низком, широком диване с грязными простынями и лиловым одеялом сидела сестра Маруси, Нина, только что приехавшая из Марселя, и Нинина подруга Сонька, получившая телеграмму. Обе плакали и в третий раз объясняли Марусе, что Нину нужно спрятать, что Нинин муж — подлец и что потом всё как-нибудь устроится, но нельзя же врываться к Павлу Петровичу с двумя чужими детьми.
— Почему же с чужими? — жадно и испуганно спросила Маруся.
— Потому что это же не Павликовы дети, — заорала Нина, — это же изверговы дети, клянусь тебе моим Васенькой. Вот смотри — Сонька, моя родная сестра не верит, что это дети не Павликовы.
Услыхав, что Нина ко всему еще приплела Васеньку, расстрелянного в 20-м году, Маруся замахала руками, взялась за голову, потом поискала глазами на полу спички и закурила чей-то окурок. Под диваном взвизгнул тонкий голос и медленно пропел что-то о козлике. Маруся нагнулась и вытащила девочку из-под дивана. Было странно, что такая толстая девочка могла залезть под такой низкий диван, но Маруся ничему уже в это утро не удивлялась. Звякнула пружина, рванулись зацепившиеся волосы и на полу у ног Соньки молча забарахталась грязная круглая девчонка лет трех. Она не плакала и деловито извивалась, пробуя встать. Так как под диваном ей приходилось лежать на животе, ее клетчатый фартук был покрыт пухом застарелой пыли и Марусиными волосами.
— Волосики, — сказала девочка про пыль и вдруг быстро встала.
В открытую дверь постучали. Маруся ахнула и закрыла руками папильотки, но это был мальчик, который наконец доплелся доверху. На нем было короткое, но элегантное пальтишко и кепочка с пуговицей на козырьке. Нина и Сонька перестали плакать, и Маруся увидела на старом от слез и усталости лице сестры выражение отчаяния и злости.
— Вот, — сказала она высоким голосом, — вот думала оставить их у тебя или Соньки, а вы, черт вас знает, какие бездомные, разве я знала, что вы тут так живете до сих пор. — Она усмехнулась и, посмотрев на Марусю, добавила ядовито: — Парижанки.
— Я же тебе писала, — сказала Маруся и оглянулась на диван и продранное кресло, — я же тебе писала, что шарфы расписываю, а Сонька с тех пор, как Ванечка сошелся с Ольгой, а Веревкин заболел…
Сонька горестно высморкалась.
— Это у тебя еще романтика, — заныла она, — появление героя и страсти и всякие там Евгении Онегины в любительских кружках. За тобой вот сейчас муж гонится и убить хочет, потому что у вас свой автомобиль есть.
— У нас нет автомобиля, — поправил строго мальчик, — папа сдает посуточно грузовики-камионы 1.
— Почему он по-русски говорит? — удивилась Сонька и посмотрела на мальчика, как на диковинную птицу. — Смотри, всё понимает.
Мальчик обиделся и покраснел.
— Разучится, — равнодушно ответила Нина, — пойдет в школу и забудет, а сейчас ничего говорит, и девочка говорит, болтают так, что голова пухнет.
Потом пили чай. Маруся, накинув на папильотки забракованный на работе шарф, сбегала вниз и купила на свои деньги черного хлеба и масла, а детям принесла по банану. Чаепитие продолжалось до полудня. Маруся не пошла на работу, нужно было всё узнать про сестру, которую она не видела пять лет. Оказалось, что муж Нины — пьяница, но зарабатывает здорово, что-то делает со старыми грузовиками и потом их сдает для перевозки мебели и фруктов, что квартира у них — три комнаты и ванная, что Нина всегда имеет несколько сот на булавки, что в местном кружке она пела зимой дуэт «Мой миленький дружок» и познакомилась с Павликом, который приезжал по делам из Парижа. Они сошлись. «Мы сошлись, — сказала Нина, рыдая и наливая мальчику чай на блюдечко, — и он предложил приехать к нему в Париж. Но я еще колебалась, я еще подлеца этого жалела, хотя, видит бог, ненавижу его уже пять лет, и что слез пролила от его грубости и хамства, вам, девочки, и не понять. А вчера он меня неубранной кухней попрекнул. Я ему заорала, что люблю другого. И он сказал: “Скатертью дорога, но забирай своих неизвестно чьих детей”. Я бросилась в поезд, не предупредив Павла Петровича».
— Так он, значит, за тобой не гонится? — спросила Маруся.
