Нила, сгоряча заявившего, что его музыка прокормит обоих, тоже ждал серьезный облом. Оказывается, вышел особый циркуляр Министерства культуры, запрещающий концертную деятельность молодежным вокально-инструментальным ансамблям (ВИА), не прошедшим регистрацию при идеологическом отделе обкома ВЛКСМ. Для регистрации требовалось, во-первых, поименное утверждение каждого номера репертуара (с приложением официально заверенного подстрочного перевода песен, исполняемых на иностранных языках), а во-вторых, включение в коллектив не менее двух духовых инструментов. Пуш рвал и метал, заявляя, что скорее удавится, но не потерпит в "Ниеншанце" ни одного "хобота", а Нил с тоской думал о том, с какими лицами серьезные комсомольские работники будут читать подстрочники типа "Кончим оба, прямо сейчас, и на меня!"<
В общем, сентябрь они прожили на Нилову стипендию и доход с продажи трех пластинок из его коллекции, причем выручили за них вдвое меньше, чем могли бы взять непосредственно на Галере. Но такой вариант даже не обсуждался – они ведь дали друг другу слово никогда больше туда не соваться.
А в начале октября Линда устроилась кассиршей в магазин хозтоваров на Большом, и к сорока рублям его стипендии прибавилась ее зарплата, восемьдесят два рубля семьдесят копеек на руки. Вот и пригодились два курса торгового техникума. Конечно, и этих денег на жизнь катастрофически не хватало, тем более что Линда, мягко говоря, рачительностью не отличалась. Тучные дни – с вином, фруктами, дорогими полуфабрикатами – чередовались с тощими неделями. Желудок Нила познакомился с такими выдающимися изделиями как красный зельц (девяносто копеек кило), ливерная колбаса третьего сорта (шестьдесят девять копеек кило), плавленый сырок "Городской" (десять копеек за штуку), и знакомство это радости не доставило. Пальцы, привыкшие к струнам и клавишам, привыкали теперь к иголке и наперстку – приходилось самому штопать носки, латать прохудившиеся рубашки, ставить заплаты на штаны. Линда совестилась, вырывала у мужа шитье, но у нее получалось и того хуже.
Нынешние переживания накладывались на переживания прошлого, притупляли их остроту. Плавно и скромненько, сообразно чину, Линда встроилась в систему перепродажи дефицита, который иногда подбрасывали в магазин для выполнения плана; свой рублик приносили и мелкие погрешности в расчетах с покупателями. С работы она приходила взвинченная, иногда срывая накопившееся раздражение то на Ниле, а то и на Яблонских. Те в долгу не оставались, и начинались те самые коммунальные баталии, над которыми они оба когда-то так потешались.
– У-у, сволочная жизнь, сволочная работа! – плакала Линда потом, прижимаясь к Нилу. – Зигги, Зигги, в кого мы превращаемся?
– Тебе нужно уйти из магазина, – внушал он, лаская ее. – Найдем какую-нибудь тихую контору. Или библиотеку. А может быть, театр? Хочешь работать в театре? Я переговорю с матерью...
– И что я там буду делать? – горько улыбалась она. – Программки продавать?
– Зачем же обязательно программки? Там много всякой работы. Да и чем плохи программки?
– "И патетическим батманом Красная Шапочка выносит подлеца Волка..." Что ж, все лучше, чем "Девушка, пробейте мне мочалку".
