– Пше прашем бардзо, – вторил ему окосевший Левушка. – Есче мы на могиле тех лайдаков за-шпиндачим полонез Огинского... Марш-марш Домбровский, земли влошски да польски, под твои-им пшеводом звынчемся з народом...
– Зрончемся, – поправил Нил. – Спокойнее, господа, на полтона ниже, плиз!
– Отречемся от старого мира, – с видом заговорщика прошептал Бергман. – Рванем туда, где оскорбленному есть чувству уголок...
– Кенист ду дас лянд, во ди цитронен блюн! – с чувством изрек рыжий Левушка. – Геен зи нах Коктебель им Шварцен море баден!
– Баренцев, вы, я надеюсь, кирилловец? – Игорь ткнул Нила пальцем в грудь. – В Крымских горах мы создадим небольшой партизанский отряд...
Но уже в поезде Братья по разуму неожиданно объявили себя чань-буддистами и углубились в медитации на стакане и сочинение хокку на основе непосредственно увиденного. В эти занятия пытались втянуть и Нила, но он наотрез отказался и проводил время в соседнем купе с девушками-геологинями, которых ублажал песенками под гитару. С помощью тех же девушек, он в Симферополе выгружал из вагона чаней, домедитировавшихся уже до третьей степени просветления.
В первые же дни крымского отдыха Нил успел убедиться, что проповедуемая ими школа чань-буддизма отличается высоким эклектизмом, вбирая в себя элементы многих культур. Так, в имени гроссбуха, в который заносились все откровения в стихах и прозе, звучало нечто откровенно тюркское – "Йытсич Музар" ("Чистый разум" навыворот), "Хинаяной" и "Махаяной" назывались две пищевые канистры на три и пять литров соответственно. Каждое утро обе канистры под завязочку заливались двумя самыми дешевыми разновидностями продаваемого здесь вина – белым, омерзительно кислым "Ркацители" и красным, омерзительно сладким "Радужным". Смесь этих напитков в равных пропорциях оказалась вполне сносной на вкус, быстро давала желаемый эффект и закрепилась в их кругу под названием "Смесь номер один – ординарная", которая превращалась в "Смесь номер два – марочную" путем простого влития в нее пол-литра "Зубровки". Употребление этих смесей внутрь одухотворенно именовалось "практикой слияния ин и янь". Через несколько дней такой практики Нил впал в глубокую тоску, физиономия Бергмана приобрела устойчиво синий цвет, а Левушка, по его же заверениям, начал видеть в темноте не хуже кошки. Зато наши чань-буддисты обрели стойких прозелитов в лице трех молодых воркутинских шахтеров, которые ходили за ними по пятам, видом своим отпугивали как местное хулиганье, так и скандальных борцов за тишину и общественный порядок, щедро заливали "Хинаяну", а то и "Махаяну", марочным портвейном. Отдуваться за эти услуги приходилось, понятно, Нилу – каждый вечер подвыпившие шахтеры требовали душевных песен. Концерты нередко затягивались заполночь.
– Все, – пробурчал через неделю Нил, разбуженный на рассвете лютым похмельем. – С экспериментом пора завязывать.
Он, кряхтя, перелез через храпящего Бергмана, запихал в рюкзак плавки и зубную щетку, набросил на плечо гитарный ремешок. Во дворе напился воды из колонки, окатил голову. Полегчало, но очень слегка. Захотелось вернуться и поспать еще часок-другой. "Ну уж нет! – приказал он сам себе и двинул по извилистой улочке к морю, на повороте в последний раз посмотрел на длинный низкий барак, поделенный на тесные клетушки, где в одной из них они и ютились, выкладывая за сутки пятерку на троих. – Гудбай, естествоиспытатели хреновы!"
Он пересек шоссе, доковылял до прибрежного променада, малолюдного в этот час, на границе писательского и общедоступного пляжей присел на лавочку. Силы оставили его. Отравленная кровь изнутри колола вены мириадами иголочек, голова гудела бу-хенвальдским набатом. Он окончательно и бесповоротно понял, что совершил большую глупость, припершись сюда, да еще с вещичками. Надо было остаться, пошукать у Братьев какой-нибудь заначки со вчерашнего, подлечиться малость. Не спеша навести справки насчет свободной коечки – где, с кем, за сколько, – если получится, прикупить курсовку, чтобы с питанием не маяться. Так ведь нет, как моча в голову стукнула, так сразу...
Блуждающий взгляд-уперся в рядок автоматов, торгующих водами, пивом и дешевеньким разбавленным вином. Нил лихорадочно зашуровал по карманам, шепча при этом: "В последний раз..."
После трех стаканов в голове наступило прояснение, зато совсем ослабли ноги. Он сел прямо на землю возле автоматов, взял гитару...
Возле его ног, обутых в "адидасовские" кроссовки, шлепнулась монетка, потом другая. Стало смешно и немного стыдно. Нил тряхнул головой и запел активнее, работая уже на публику:
