Он слегка надавил на веки, силясь вернуть себя в пласт видения... Но тамошние предметы налились прозрачностью и зыбкостью. Белая клавиша продавилась под его пальцем, будто мягкий пластилин. Вновь перед глазами предательски близко замаячил край белой больничной занавески...
– Побудь еще... – прошелестела она призрачным голосом.
– Я хочу, но не могу, оно само ускользает...
– Ты здесь! – твердо приказала Татьяна. – Возьми мою руку, ощути ее тепло, вдохни в себя пьянящий воздух Занаду и не думай, главное, не думай о том, что осталось там, за порогом.... Теперь выдохни и сразу затянись, вот...
Прозрачная сигарета, которую она поднесла к его губам, обрела относительную материальность лишь на третьей затяжке. Поверхность клавиши стала ровной и твердой.
– Ну вот, – с несказанным облегчением проговорил Нил, взял сигарету из ее белых пальцев и заглянул в ее золотистые, искрящиеся смехом глаза. – Спасибо. Я снова здесь. Что это за сигарета? Я помню этот запах, этот вкус. Совсем недавно.
– Верджил в столовке оставил, а я подобрала. – Она показала ему пачку с кабаньей головой. – Спой еще чего-нибудь, пожалуйста.
– Что? Свое или чужое?
– Свое, разумеется.
– Да у меня все такое... не очень соответствующее этому месту. Как бы опять назад не утянуло.
– Тогда давай мое. Посвящение нашему "Сладкому дому".
– Но я же не знаю...
Она усмехнулась и щелкнула пальцами.
– Уже знаешь. Здесь это просто. Начинай, а я подхвачу.
И действительно, даже не успев удивиться, он без малейших колебаний отыграл вступление в пламенном испанском стиле и начал:
Она чуть наклонила голову и подхватила – чисто, звонко, весело:
В искрометном географически-гастрономическом дивертисменте они пробежались по странам и континентам, и каждому куплету вторили сильные, отчетливо кондитерские, вкусовые ощущения – французский шартрез, венский апфель-штрудель, вязкая греческая халва и рассыпчатый тульский пряник с терпкой отдушкой ядреного хлебного кваса.
Послышались дружные аплодисменты и одобрительные возгласы. Нил смутился – он даже не заметил, что во время их номера музыкальный салон наполнился народом. Люди, по большей части молодые и симпатичные, сидели в креслах, на диванах, прямо на полу, стояли у окон и возле самого рояля.
– Забойно, браток! – выразил общее мнение высокий стройный негр в красно-желто-зеленом балахоне и с немыслимо сложной системой косичек на голове. – Считай, вписался. Мы все тебя уже любим. – Он похлопал Нила по плечу. – Еще что-нибудь сбацаешь?
– Попозже. Устал немножко.
– Ладно. Тогда браток Соломон немного побренчит, о'кей?
Он уселся на освобожденный Нилом табурет и ловко, сноровисто заиграл небыструю, но очень ритмичную, на четыре четверти, мелодию. Ребята и девушки обступили рояль, принялись прихлопывать и пританцовывать в такт.
Не привлекая к себе внимания, Татьяна отошла от рояля, неспешно приблизилась к дверям в столовую. Нил тем же манером последовал за ней. Оказавшись в пустом, гулком зале, Нил взял ее руку, прижал к груди.
– Там, в нижнем мире...
– Он не нижний, – мягко поправила она, не отнимая руки. – Он просто обыкновенный.
– Хорошо. Там, в обыкновенном мире, рядом с тобой я смешон, жалок, недостоин твоей благосклонности...
Окружающие цвета резко поблекли, пол качнулся, и Нил поспешно заглотил остаток фразы.
Она молчала и с улыбкой смотрела на него.
– А здесь? Здесь и сейчас... Скажи мне, здесь ведь все иначе?
– Я и там никогда не считала тебя ни смешным, ни жалким... Но ты прав – здесь все иначе.
– Что же, выходит, я могу надеяться?..
– Возможно все. – Она пожала плечами.
– Тогда почему не сейчас? Он наклонил к ней голову, ловя губами ее губы. Она чуть отвела лицо, подставив щеку.
– Сейчас – это где, милый? – услышал он ее шепот. – Здесь – это когда?.. Мир Занаду закружился и поплыл, истончаясь...
– Постой... – прохрипел он.
– Охотница твое согреет ложе... Она ждет, Антиной... Ступай...
<
