Меня забрали в чужой мир, чтобы освободить Триединую богиню и убить повелителя Дикой Охоты — владетеля этих земель, единственного, кто управляет двумя сторонами магии: Призывом и Подчинением, и, по совместительству, моего жениха. Мне даже вручили дар, который может посоперничать с его силой. Вот только магия мне не даётся, да и я не собираюсь послушно исполнять чужую волю.Что может пойти не так, если я сбегу от жениха, да ещё и привяжу к себе одного из всадников Дикой Охоты, ведь другого способа защититься у меня нет? Ничего хорошего, Агата, ничего.
Подол платья из белого шёлка мешался под ногами, когда я спускалась по широкой лестнице в главный зал замка. Там, внизу ждали двое: мой возлюбленный и мой убийца. Невозможная любовь, в которую я вляпалась, как девчонка, в последние дни жизни в этом мире. И жених, который заберёт мою силу, а потом вышвырнет меня из башни прямо на острые скалы.
Я пыталась сбежать, пыталась бороться, но всё тщетно. Магия Призыва, пожертвованная мне, попаданке из другого мира, укрепит того, кого должна была уничтожить. Всё оказалось зря.
Горло перемкнуло от сдерживаемого плача. Пришлось остановиться и сделать несколько вдохов-выдохов. Я не позволю ни одной слезинке скатиться по щеке. Никто сегодня не увидит меня слабой.
Свадьбу готовили в спешке, не подобающей могущественному повелителю Дикой Охоты, и я понимала, почему. После всего, что я учудила, лишь свадебный обряд мог сковать мой дар, подчинить его жениху. Но я и так уже была связана силой, державшей крепче любых кандалов.
«Одно неверное слово, и я казню его на твоих глазах». Кинжал, прижатый к шее любимого, грозил пустить ему кровь.
У меня не осталось надежды.
Стук моих каблуков громом отдавался в ушах. Широкие золотые браслеты жгли запястья. Бриллиант размером с перепелиное яйцо тянул шею вниз, но я упрямо вздёрнула подбородок.
Когда я спустилась в широкий холл, то первым увидела его. Мы встретились взглядами. Люди вокруг исчезли, растворились чёрными пятнами на фоне серого камня. Никого не осталось — только мы двое. Но время помчалось вперёд слишком быстро. Вот мы в разных концах холла, а вот он уже взял меня под руку. От его пальцев, сжавших мою ладонь, по коже пронеслись искры.
«Пожалуйста, не делай этого!» — последняя мольба так и не сорвалась с губ.
«Я не могу без тебя…» — последнее признание застряло в горле.
Двери открылись. Заиграла музыка.
Любимый повёл меня к алтарю, где уже ждала смерть.
Памятник на маминой могиле запорошил снег. Я аккуратно смела его голой ладонью, позабыв надеть перчатки. Конец октября выдался на редкость ненастным: затяжные ливни сменились резким похолоданием и снегопадом, заставив припозднившихся автолюбителей выстроиться в очереди на шиномонтаж. Сегодня сороковой день со дня смерти, и на кладбище я добиралась по многокилометровым пробкам, в душе надеясь, что никого уже не застану. Но мне не повезло.
— А вот и моя сестрёнка! Явилась-таки.
Хлопнула дверца такси, и ожидаемо подвыпивший братец направился ко мне по свеженасыпанным сугробам. В предзакатных сумерках Коленька выглядел даже прилично: чёрное кашемировое пальто распахнулось, на шее болтались хвосты шерстяного шарфа, а красные от недосыпа белки глаз и нездоровая серость лица почти незаметны стороннему наблюдателю. Но меня не обманешь, я-то знаю, куда смотреть.
— Неужели у моей такой занятой приёмной сестрички нашлось время прийти на поминки? — продолжил Николай, отмахнувшись от супруги — бледной усталой блондинки, закутанной в чёрный платок. Та пыталась поддержать его, но братец не принял помощи. Взмахнув руками, он поскользнулся на ледяной корке, лишь чудом удержавшись на ногах.
— Я их и организовала, — сквозь зубы бросила я, отвернувшись от брата. — Ты бы знал, если бы удосужился ответить хоть на одно сообщение.
— Простите великодушно, Агата Владимировна! Был крайне увлечён одним важным делом: скорбел по родной матери. — Николай издевательски поклонился, небрежно опёршись рукой на мамин памятник.
С трудом сдержав брезгливую мину, готовую вот-вот появиться на губах, я отступила от него подальше. Мерзавец! При маме он никогда не смел и слова сказать о том, что я приёмная в семье Алеевых, хоть за глаза всегда подтрунивал. Теперь же, после её смерти он больше не сдерживался.
— Гости уже уехали в ресторан, — сухо сказала я, пытаясь сохранить хотя бы видимость приличий. — Со всеми пробками мы будем там через час. Прощайся, а я жду у ворот.
Напоследок коснулась высеченной в граните эпитафии: «Сильнее смерти только память». Слишком мало времени у нас было в последние годы, а теперь и вовсе его не осталось. После гибели отца десять лет назад — его сбил пьяный водитель — я взяла на себя заботу о маме. Её безутешное горе обернулось нервным срывом, перетёкшим в затяжную депрессию. Она не могла спать, работать, да что там, она жила с огромным трудом. И мне, семнадцатилетней девчонке, пришлось выйти на первую работу. Это было тяжёлое время, но я не позволяла свесить лапки и начать жалеть себя: бесчисленные счета за врачей и лекарства приходилось как-то оплачивать, иначе вместе с папой я потеряла бы и маму.
