— Еще растительное масло, только уже не освященное, а обыкновенное, «Эткера», для печений. С апельсиновым ароматом.
Сестра Алоиза снова приблизила нос к банке.
— Да, в самом деле. Попахивает гнилым апельсином… Сколько же времени ты этой мазью пользовалась?
— Сначала я месяц смазывала голову. Чтобы волосы росли. Только не этим кремом, а другим. Он очень приятно пах.
— Что же, в нем тоже святое миро было?
— Нет, — с достоинством ответила Сабина. — В том не было, потому что Людка тогда еще жива была. Зато я вложила в него больше меда. Ведь мед содержит витамины. А именно они выравнивают кожу и питают луковицы волос. Если луковички имеют хорошее питание, то и кожа красивая и свежая, как у сестры Барбары. У сестры Барбары кожа такая гладкая и свежая, словно она питается одними витаминами. А если витаминов нет, то кожа делается морщинистой, дряблой.
— Что ты имеешь в виду под «дряблой кожей»? — спросила матушка, поднимая голову.
— Ну, такую кожу, как у сестры Романы или у самой матушки. Мешки под глазами и тоненькие морщинки…
Матушка-настоятельница закусила губы. Сестра Алоиза потупила взор, едва заметно усмехаясь. Сабина всматривалась в помрачневшее лицо настоятельницы.
— Что же, ничего не поделаешь. У матушки всегда будет такая пятнистая кожа. Это от больной печени.
В трапезной воцарилась тягостная тишина. Воспитанницы, разинув от удивления рты, всматривались в матушку. Простодушные слова Сабины неожиданно как бы раздели перед нами матушку донага, извлекли из-под спасительной рясы и выставили на всеобщее обозрение. Без всякого сомнения, настоятельница, несмотря на некоторые внешние признаки молодости, была всего-навсего стареющей, некрасивой женщиной.
— Продолжайте, пожалуйста, осмотр дальше, — сказала настоятельница сестре Алоизе и, с трудом сдерживая себя, вышла.
Тогда заговорила наша воспитательница:
— Мы достаточно наслушались твоих бредней, Сабина. Запомни, что освященное деревянное масло не могло прогоркнуть, а эта отвратительная вонь исходит от постного масла. Я возмущена, Сабина. Неужели эти свои знания ты почерпнула в «Евхаристичной Круцьяте»? Неужели на такие мысли наталкивает тебя «Заступник»? Стыдно, девица! Ты оказалась в плену низменных, светских побуждений, направила свои мысли на дела, которые должны быть чужды «рыцарям господа Христа». И какую же выгоду получила ты от того, что пошла по дороге греха? Или твое лицо стало от этого красивее? Короста так и осталась коростой. На лице у тебя полно прыщей и угрей. Посмотри-ка на себя в зеркало! Да с такой физиономией ты могла бы понравиться единственно богу, который не обращает внимания на внешнюю красоту. Однако и бог не захочет смотреть на тебя, если ты осквернишь свою душу грехом. Иди сейчас же в часовню и проси, чтобы он простил тебя.
Через час обыск в буфете был закончен. Виновницу воровства так и не обнаружили. Девчата поговаривали между собою, что старая сестра Романа могла сама потерять двадцать злотых, а вся вина пала теперь на сирот…
Я вырвалась из кучки перешептывающихся воспитанниц и выбежала в коридор. У окна стояла матушка-настоятельница. Пристально глядя куда-то в парк, она в задумчивости водила кончиками пальцев по лицу и разглаживала мелкую сетку морщин, окаймлявших ее глаза.
Мне и Янке досталась работа в хлеву. Янка готовила картошку для свиней, а я рубила сечку. Потом высыпала отруби в ушат, добавила к ним сечку и вылила «приправу». «Приправой» назывались обыкновенные помои, — как наши собственные, монастырские, так и те, что мы привозили на саночках от соседей.
Янка, присев на корточках возле ушата, выбрала три на вид вполне приличные картофелины, от которых еще поднимался пар, спрятала их в карман и, снова распрямившись, сказала:
— Брось ты возиться с ушатом, пойдем на кладбище.
Мы прокрались вдоль забора и через хорошо знакомую нам лазейку пробрались на старое кладбище. Янка выискала подходящее местечко, подолом смахнула с мраморной плиты прошлогодние листья, и мы обе, усевшись на каменном надгробье, начали есть картофель.
Мы съели по одной картофелине. Третью, попорченную, я решилась отбросить в сторону. Потом мы поднялись и начали медленно прогуливаться по размокшей тропинке. Из-под растаявшего снега высовывались плитки спрессованных прошлогодних листьев, желтые космы осенних трав. В ухабах стояли лужи, а с оголенных ветвей стекали крупные капли воды, пламенея в лучах солнца. Холодная синева небес слепила глаза.
— Скоро весна, — вздохнула Янка, беря меня под руку.
— О, да! Уже чертовски пахнет весной, — поспешно подтвердила я, испытывая при этом какое-то щемящее чувство от того, что вот гуляем мы с Янкой вместе и никто нам не мешает.
Янка, еще крепче сжимая мою руку, спросила:
— Таля, ты любишь ездить в поезде?
— Люблю. А что?
— Да так, ничего.
После минутного молчания она снова спросила:
— А тебе не скучно сидеть так вот, на одном месте?
— Конечно, скучно. Я-то здесь уже второй год, а ты — всего несколько месяцев. Моя мама хочет, чтобы я научилась вышиванию в белошвейной мастерской…
