— Видишь ли, Коля, в известном смысле Пушков сейчас новое имя. — Бывший одноклассник заговорил с особенной, взлелеянной вескостью. — В общем-то, довольно типичная история, распространенный вариант посмертной славы. Не так давно подобный случай произошел с одним молодым драматургом. Он погиб в автомобильной катастрофе и сразу же оказалось, что он оставил человечеству семь гениальных пьес. Но ведь не за месяц же до гибели он их — все семь! — написал. Наверное, лет десять трудился, носил свои пьесы в театры и получал всюду отказ. Почему же при жизни не признавали, а после смерти куча восторгов? Не потому ли, что кто-то умело устранял талантливого конкурента? Пока он был жив! Ну, а покойник уже никому не мешает. Я готов спорить, что именно те корифеи, кто авторитетно браковал одну за другой все семь пьес, сейчас громче всех кричат о даровании безвременно ушедшего писателя.
— Ну, ты даешь! — Фомин усмехнулся. — Слушая тебя, можно подумать, что ты свой человек в театре. А ты сколько раз там был за всю свою жизнь?
Володя вскочил с кресла и снова сел.
— Допустим, меньше десяти раз. Но что это доказывает? Я мог разгадать механику этого преступления проверенным дедуктивным методом — ищи того, кому это выгодно.
— Ладно, ладно, — благодушно заметил Фомин. Он понял, что на этот раз взял верх над Киселевым. — Давай дальше про Пушкова. Только не размазывай. Мне ведь надо опросить и других работников музея.
— Я буду предельно краток. Когда Пушков привез в Путятин свои полотна, веришь ли, их не хотели брать. И помещения, мол, нет. И негде взять средства, чтобы содержать картинную галерею такого частного характера. Тогда Ольга Порфирьевна — ей на том свете зачтется! — взяла всю ответственность на себя, хотя наш музей всего лишь краеведческий. Пушков оставил ей все свои картины и вернулся в Москву, а через полгода умер от кровоизлияния в мозг. В газетах даже некролога приличного не дали, только фамилию в черной рамочке. Но вот проходит несколько лет, и Пушковым начинают интересоваться. Словно он сам, при жизни, был этому помехой. Там статья промелькнет, тут репродукция. За этими первыми камешками — лавина. Нашего Пушкова ставят рядом с Рерихом. И ведь не зря! Он на самом деле рядом. За рубежом тоже начинают шевелиться. На аукционах всплывают полотна, увезенные когда-то из России, и цена на Пушкова так и скачет вверх. Возьми это обстоятельство себе на заметку и запроси по своей линии, сколько долларов могла бы стоить сейчас «Девушка в турецкой шали».
— Ты серьезно? — спросил Фомин, хотя уже понимал, что глупым розыгрышем тут и не пахнет.
— Вполне, — отозвался Володя. — Пушкова украли. И сделали это очень понимающие люди.
— Так какого же черта, — Фомин стукнул кулаком по столу, — какого черта вы не позаботились об охране! Знали, какие у вас тут доллары, и оставались при этой вашей тете Дене.
— Мы запрашивали! Сколько раз! — печально оправдывался Киселев. — Но ты же сам только что говорил: музей провинциальный, краеведческий, возможности копеечные. Да что там охрана! Я краски покупаю на свою зарплату. Я ведь хоть и зам по чину, а до сих пор самолично оформляю стенды, пишу таблички, вплоть до «Гасите свет!».
— Н-да-а… — Фомин посочувствовал от души. — У вас тут, конечно, и ставки мизерные. У тебя, к примеру, сколько рэ?
Володя с ужимкой назвал свои «рэ».
— Не разживешься. У тебя ведь мать и сестра. Кстати, как они?
— Мама умерла, сестра в этом году кончает десятый класс. Собирается подавать в Строгановское. Самостоятельная особа. Но вот познакомилась с примитивистами из Москвы…
Фомин перебил:
— С какими примитивистами?
— Да это я их так называю. Трое халтурщиков расписывают у нас новое кафе. Они втолковали Таньке, что талант талантом, но нужна еще и подготовка, годик работы с квалифицированным преподавателем. В Путятине такого не найдешь, надо ехать в столицу, а там берут за урок пять рублей… Нам с Танькой не по карману.
— А они сами не набивались в преподаватели?
— Нет, для них пятерка не заработок. Примитивисты сейчас в моде, особенно у торгового начальства.
— Ну, а вообще какое они произвели на тебя впечатление?
— Подозреваю, что в юности все они получили приличное образование.
— Твоей Ольге Порфирьевне они почему-то не понравились.
Володя вздернул тощими плечами.
— Она человек старых вкусов и с художниками — не только с этими — у нее давняя вражда. У нас в музее со времен Кубрина хранятся альбомы с образцами русских и французских ситцев. Были случаи, что творческие личности вырывали тут листок, там листок. Узорчик стянут и выдадут на текстильной фабрике за свой. А как уличишь, если образец исчез? Мы теперь альбомы на руки не выдаем. Садись в кабинете директора и листай, а Ольга Порфирьевна сидит и глаз не сводит.
— У тебя с ней хорошие отношения?
Киселев тонко улыбнулся.
— Я бы сказал, разнообразные отношения.
— А что бы ты сказал о вдове художника Пушкова, — Фомин заглянул в блокнот, — о Вере Брониславовне?
На этот раз Киселев не спешил с ответом.
