Не веря глазам, Ольга Порфирьевна подтащилась ближе на ватных, непослушных ногах и потрогала стену. Краска здесь казалась голубоватой, тогда как вся стена пожелтела. На желтоватой стене выделялся голубой небольшой прямоугольник, в нем торчал крюк, слегка обросший паутиной, надорванной там, где находился шнур. Портрет был снят очень осторожно и аккуратно.
Ругая себя за преждевременную панику, старуха поспешила вниз. Слабость в коленях пропала, ноги легко несли Ольгу Порфирьевну по ступенькам беломраморной лестницы. Она быстрой трусцой пересекла вестибюль и толкнула дверь бывшей швейцарской.
Киселев, как школьник, застигнутый учителем, что-то поспешно свалил со стола в выдвинутый ящик и, вставая, толкнул ящик животом, чтобы закрыть.
— Картина у вас? — выпалила Ольга Порфирьевна, еле переводя дыхание.
— Какая именно? — Он вытаращил глаза.
— «Девушка в турецкой шали». Ее там нет. Кто-то снял. Если не вы, то…
Она пошатнулась и чуть не упала. Киселев успел ее подхватить и усадил в кресло, притулившееся в углу за шкафом.
— Володя, ее украли, — с трудом выговорила старуха. — Ради бога, звоните сейчас же в милицию!
— Нет уж, сначала я вызову врача! — сказал Киселев.
В музее был только один телефон. Позвав к Ольге Порфирьевне тетю Дену, Киселев из вестибюля через черный ход выбежал во двор и оттуда по лестнице, по застекленной галерее попал в кабинет Ольги Порфирьевны. Такой отдельный ход в кабинет существовал в этом доме еще со времен бывшего владельца.
Почти одновременно с врачами в музей приехал из городского отделения милиции молодой человек в штатском, Николай Павлович Фомин. Пока он осматривал место происшествия, Ольге Порфирьевне стало лучше, и она, распорядившись повесить на дверях музея табличку «Санитарный день», направилась в голубую гостиную.
Фомин успел тщательно осмотреть все окна и двери, все царапины на паркете и пока ничего для себя любопытного не обнаружил. Приход Ольги Порфирьевны был кстати, на Фомина она произвела впечатление натуры волевой и собранной.
— Вы всегда сами делаете утренний обход или чередуетесь с заместителем?
— Всегда. Мой заместитель еще очень молод и недостаточно требователен к персоналу.
Фомин что-то пометил в раскрытом блокноте.
Ольга Порфирьевна спокойно и логично поведала ему все подробности сегодняшнего утреннего обхода вплоть до привлекшего ее внимания происшествия на перекрестке. По просьбе Фомина старуха показала, как она вошла в гостиную, затем направилась к двери, ведущей в зал Пушкова, и, не дойдя, повернула в другую сторону, к балконной двери.
Фомин еще раз осмотрел старинные надежные шпингалеты.
— Так вы говорите, дверь на балкон была заперта?
— Она всегда заперта.
— Зачем же вам понадобилось ее открыть сегодня утром?
— Меня испугал ужасный скрежет. Я решила взглянуть, что случилось на улице.
Следователя насторожило, что владевшая собой старуха на этом месте начала сбиваться и путать. Она помнила, где лежал комочек замазки, но не помнила, куда он потом исчез.
— Кажется, я его бросила вниз с балкона.
— Что значит, кажется? Бросили или не бросили?
— Кажется, бросила. Но не берусь это утверждать со всей очевидностью.
Фомин присел, потрогал паркет там, где, по уверениям старухи, валялась замазка.
— Прекрасный паркет, не правда ли! — воскликнула Ольга Порфирьевна.
— Возможно.
Фомин поднялся и перешел к двери, ведущей в зал Пушкова. Ольга Порфирьевна просеменила за ним.
— Итак, вы вошли в этот зал и увидели, что картины нет? — Фомин обернул руку платком и открыл дверь.
Старуха остановилась на пороге.
— Если быть точной, то я заметила пропажу даже не войдя в зал, а отсюда. — Она стояла, как бы боясь шагнуть дальше.
— Значит, вы сразу посмотрели туда, где находится или, вернее, находилась пропавшая картина. Почему?
— Потому что портрет девушки в турецкой шали — жемчужина нашего музея.
— Жемчужина? — недоверчиво переспросил Фомин.
К Ольге Порфирьевне вернулась ее прежняя собранность.
— Судя по вашему вопросу, вы прежде у нас никогда не бывали. Жаль! Очень жаль. Люди приезжают к нам в Путятин издалека именно ради картин Пушкова. Такого собрания его работ нет нигде. Даже в Третьяковской галерее висит только одна картина Пушкова.
На Фомина упоминание Третьяковки произвело некоторое впечатление.
— Я давно собирался посмотреть выставку Пушкова, и все было как-то некогда, — смущенно оправдывался он. — А вообще-то я бывал у вас в музее. Когда еще в школе учился. Нас сюда часто водили на экскурсии.
— Так, значит, вы здешний… — Она покачала головой. — Закончили здесь школу… Недавно?
— Восемь лет назад.
— Ах, вот как… Восемь лет назад. А собрание картин Пушкова поступило к нам семь лет назад. Дар Вячеслава Павловича родному городу. Картины были развешаны им собственноручно. И, увы, через полгода его не стало. — Ольга Порфирьевна достала платок и вытерла набежавшие слезинки.
— Пройдемте! — Фомин взял ее под руку и подвел к противоположной стене. — Вы помните, на каком шнуре висела картина?
— Разумеется. Белый капроновый шнур.
