— А-а, вот и барин пожаловал! — холодно встретил поручика Гайнич, но вслед за тем дружески похлопал его по плечу. — Что скажешь, старина? Я им показал!
— Ничего не знаю.
— Я накрыл русскую автомашину, дружище! Прихлопнул на месте.
— Отстань! Мне так хочется выпить, что за каплю рома я готов отдать сапоги.
Пока Кляко стоял в окопе один, засияло солнце и лужа заблестела, как стекло. Стекло! Бутылка! Ром! Эта навязчивая картина никак не покидала его. Теперь оставалась одна надежда на Лукана или на кого-нибудь из молчунов.
— Нет у меня ни капли. Вы весь выпили, пан поручик, — огорченно сказал Лукан.
— Вот как! А у вас нет? — спросил он у молчунов.
— Из той малости, что нам выдали?
— Пол-литра! Много ль это для мужчины?
Молчуны выпили свою долю еще ночью, когда пришли на НП, но так трусили, что незаметно было, пьяны они или нет.
— Хватит! — выругался Кляко. — Пусть весь мир катится к чертовой матери, раз мне нельзя достать чуточку рому!
— Сходим к майору. В худшем случае он нас выгонит, — предложил Гайнич.
— Блестящая идея! Просто здорово, герр командир. Ты догадлив.
— Ну так пошли, старина!
Для Гайнича была важна не выпивка, ему просто хотелось видеть равных себе людей и свидетелей его геройского подвига. Этот потерявший человеческий образ Кляко ни черта не смыслит в таких делах.
— Идем! — Кляко, не задумываясь, вышел из блиндажа, но Гайнич ни на минуту не забывал, что он командир.
— Лукан! Ты будешь наблюдать. Если что заметишь, позови меня. Послушай, Кляко! За полем в разбитой деревне есть высокая кирпичная стена, ты ее, конечно, видел. Так из-за этой самой стены вылетел автомобиль…
— Очень хорошо. Тебя сделают генералом. Ты герой!
Кляко торопился. Когда они шли мимо немецкого дзота с пулеметами, солдаты вскочили и вытянулись. «Браво, браво!» — воскликнули они, и Кляко услышал еще: «Mensch, Slowaken!»[41]
— Слыхал?
— Ты герой, я же сказал тебе!
Кляко заметил командный блиндаж и забыл о Гайниче.
Внутрь их проводил часовой.
— А мы только что собирались к вам, — сказал майор, снимая шинель и доставая из всех карманов бутылки.
«Литр или семьсот граммов!» — мелькнуло в голове Кляко.
— Здравствуйте! Майор фон Маллов.
— Поручик Кляко! — И он пытливо посмотрел в лицо майору.
— А мы уже с вами знакомы, господин поручик, — сказал немецкий обер-лейтенант, выходя из-за занавески, и пожал руку Кляко. — Обер-лейтенант Виттнер, — представился он, глядя в глаза поручику. — Желал бы узнать, господин лейтенант, кто из вас этот удачливый стрелок?
— Обер-лейтенант Гайнич! — Кляко отступил в сторону.
— Поздравляю, от души поздравляю. Это был отлично сыгранный артиллерийский концерт. А машина — лучший его номер. Поздравляю!
Майор пожал руку надпоручику Гайничу, то же самое сделал и обер-лейтенант Виттнер, сказав при этом отрывисто и резко:
— Поздравляю!
Кляко переводил. Гайнич улыбался.
— Пожалуйста, господа, садитесь… Придется мне хозяйничать, моего ординарца полчаса назад убил русский снайпер. У «Ивана» здесь много снайперов. Бедняга Вилли…
Обер-лейтенант налил всем.
— Ваше здоровье, господа!
Майор замер и слегка наклонил голову.
— Ваше здоровье!
— Превосходный коньяк, господин майор.
— Французский, — скупо улыбнулся фон Маллов и вытер белым платком уголки рта. В его душе шевельнулись какие-то приятные воспоминания. — Еще месяц назад я был в Париже.
— И вы не жалеете о такой… сказал бы я, внезапной перемене? — Кляко заставлял себя говорить вежливо.
— Нет, ничуть. — Вопрос Кляко пришелся майору кстати. Опираясь на стол, сбитый из ящиков, он отрывисто приказал обер-лейтенанту: — Наливайте, прошу вас! — Потом доверительно обратился к Кляко: — Вы видели пашню, где лежат девять убитых? Неделю назад у нас с русскими произошел серьезный разговор.
— Видел, господин майор.
— Очень серьезный! — подчеркнул обер-лейтенант Виттнер.
— Пашня черная, как сажа, — продолжал майор, выкатив глаза. — И я буду недалек от истины, если скажу, что эту землю можно мазать на хлеб.
Он провел пальцами по открытой ладони.
Обер-лейтенант Виттнер стоял за словацкими офицерами. Наклонясь к Кляко, он громко зашептал над его ухом:
— Наш господин майор душой и телом земледелец. Пусть этот мундир не вводит вас в заблуждение. Вы не верите?
Обоих немцев забавляло удивленное лицо Кляко, и вдруг они оба взорвались смехом, словно грохнули две мины, установленные на одно время. Этот смех был искреннее всего остального.
