Трагически неудачное начало войны с фашистской Германией заставило принять решение: перевезти миллионы заключенных Карельской Республики на восток страны. Это делалось в ускоренном темпе.
Железнодорожное сообщение между ст. Обозерская на Северной дороге и ст. Сорока на Мурманской еще не было налажено. Рельсы лежали без земляного полотна, и все же поезда скоро пошли.
На юге Карелии часть заключенных этапировали водными путями. Кто мог выдержать пеший переход, гнали колоннами по 300–400 человек до Северной ж. д. в Архангельской области.
По пути следования были этапные пункты, где мы ночевали, получали паек и воду. До Каргополя мы шли девять дней при очень жаркой и солнечной погоде, проследовав от Шальского порта через Пудож, Пирзаково, Лекшму в Каргополь. 18 июля в Каргополе мы ночевали на открытом поле аэродрома. Погода с вечера резко изменилась, похолодало, и к утру пошел снег. До самой зимы в тот злополучный год погода простояла прохладной и неприветливой.
В жаркие дни мы побросали по дороге теплые вещи, и теперь ночами зябли. Во время переходов шли быстро.
Куда? Мы торопились к своей мученической смерти. Надеялись на лучшее. Многие не выдерживали заданного темпа и оставались на местах ночевок. Ни автомашины, ни конных упряжек у нас в сопровождении не было. Как поступал конвой с отстающими, я не знаю.
Пишу эти заметки спустя 54 года после тех событий. Память растеряла многое, чувств и наблюдений уже не восстановишь, а сердце болит и болит. Наверное, оно стало ветхим.
Настроение этапников при большой усталости не располагало к любованию роскошью летней, еще не изуродованной промышленностью природой. А полюбоваться было чем.
Поэт и композитор сказали за меня все в этом поэтическом образе. Спасибо им!
А мы все шли и шли. Физическое напряжение отупляло разум. Мы шли полями, перелесками, лесными массивами, проходили мимо чудных озер, маленьких, стареньких деревень, обреченных уже тогда на смертное прозябание под гнетом колхозного коллективизма. Ни одного нового жилья, скотного двора, хозяйственного амбара, сарая, изгороди не было. Да и как мог возникнуть творческий импульс у земледельцев, если у каждого из них государство уже подсчитало и отобрало зерно, молоко, мясо, шерсть, яйца и даже лук, взыскало налог и обязало добровольно подписаться на государственный заем десятый год подряд?
И все-таки в сотнях деревень и поселков нам никто не вынес кружку молока, кусочек хлеба или туесок колодезной воды не потому, что у них ничего не было. Еще было. Но с ними была проведена соответствующая работа, и в них был посеян страх наказания за сочувствие.
Только в одной большой деревне белобородый дед встретил и проводил нас звонко-бодрой игрой на свирели или рожке и усилил наше уныние. Его музыку многие из нас вспоминали как отходную молитву. Встречал ли дед своей веселой свирелью другие этапы, не знаю, но они шли и шли по тем старым трактам с запада на восток, и люди удивлялись их множеству. Мы все шли и шли, ночуя в заброшенных крестьянских скотных дворах, навесах, под открытым небом, на холодной земле.
Миновали Броневскую, необычное для Севера большое и унылое село Конево, затем поселок Федово, Оксово, Наволок и вышли к станции Пукса Северной дороги.
Даже в нашей злополучной стране немного найдется мест, видавших такое количество заключенных, как эта станция. Вошли сюда многие, вышли не все. За несколько дней этап был развезен в товарных открытых платформах по лесным лагерным пунктам по гулаговской железной дороге Пукса – Квантозеро.
Для зэков наступил самый тяжелый период.
До изнеможения уставших людей сразу же вывезли на лесоповал. Неприспособленные к новым тяжелым работам, они стали умирать.
Мы приехали в полупустые зоны, нас было очень много, но через два месяца бараки опять опустели. Хоронили кучами, без гроба. Никто никого не лечил. И не было душегубов-злодеев в зоне. Все происходило как бы само собой, а это и есть самое страшное. Это значит, что система вышла на режим саморегуляции, и бороться бесполезно. Она тебя все равно раскатает.
Надо ли говорить об этом? Надо. Пусть я не Пимен, но, может быть, появится еще достойный славы Пушкина поэт и громко пропоет о нашем смутном времени и облагородит людскую память. Если я перестану так думать, я скоро умру, если так думаю – еще поживу.
Не всегда можно знать, чем был тот последний волосок, на котором еще удерживалась твоя жизнь. Может быть, им был железный котелок, в котором я варил на лесоповале грибы, грибная и ягодная осень… Спасло ли меня то, что я, сын деревни, был ближе к природе?
Этапы зэков с запада нужно было обеспечивать жильем. Здешнее требовало ремонта. Наша бригада стала строительной, нас переводили в разные зоны. На лесоповал мы не ходили. Может быть, этот спасительный волосок и продлил жизнь некоторым из нас.
