Костя перелез через барьер и пошел по стреле. Сначала он двигался медленно, боком, придвигая одну ногу к другой. Балка была скользкая, сумка тянула набок, и Скворцов все время порывисто взмахивал руками. Лицо его было опущено — он смотрел под ноги, на толпу.
На середине балки он поскользнулся и сильно перегнулся назад. Внизу заревели. Костя зашатался сильнее…
Я зажмурился — на секунду, не больше… Взрыв ругани… Чей-то крик, короткий и острый, как нож.
Балка была пуста… Санитар успел добежать до мачты. Обняв ее, он перелез на другую стрелу и пошел тихо-тихо, точно боясь расплескать воду.
Теперь он оторвал глаза от толпы… Он смотрел только на Жукова… Он шел все быстрее и быстрее, потом побежал, сильно балансируя руками, твердо, чуть косолапо ставя ступни…
Взмах руками, прыжок — и Костя нагнулся над Жуковым.
Тут только я заметил, что Туторов положил пулемет на барьер и держит палец на спусковом крючке.
Увидев, что Костя добрался счастливо, боцман сразу отдернул руку и вытер потную ладонь о бушлат.
— А я бы свалился, — признался он облегченно. — Вот черт, циркач!
— Однако здорово его забрало.
— Что ж тут такого, — сказал Туторов просто, — и у пулемета бывает задержка… Смотри… Что это?.. А, ч-черт!
«Осака-Мару» медленно выползал из дымовой полосы, и первое, что я заметил, были снежные буруны японских эсминцев.
Распарывая море, хищники с ревом удалялись на юго-восток, а следом за ними, перескакивая с волны на волну, лихо неслись «Смелый» и «Соболь».
— Не туда смотришь! — крикнул Туторов. — Вот они!
Над моей головой точно разорвали парусину.
Тройка краснокрылых машин вырвалась из-за сопки и, рыча, кинулась в море.
И снова гром над синей притихшей водой. Сабельный блеск пропеллеров. Знакомое замирающее гудение не то снаряда, не то басовой струны.
Шесть истребителей гнали хищников от ворог Авачинской бухты на восток! К черту! В море!
На палубе «Осака-Мару» стало тихо, как осенью в поле. Пятьсот человек стояли, задрав головы, и слушали сердитое гуденье машин. Оно звучало сейчас как напутственное слово бегущим эсминцам. Краболов повернул в ворота Авачинской губы. Бухта с опрокинутым вниз конусом сопки Вилючинской и розовыми клиньями парусов казалась большим горным озером.
Мы обернулись, чтобы в последний раз взглянуть на эсминцы. Они шли очень быстро, так быстро, что вода летела каскадами через палубу.
Вероятно, это были корабли высокого класса.
В сумерках проходим острова Ребун и Рисири.
Медленно текут пузыристые волны вдоль бортов.
Прошли льды. Уже играет первая сельдь. Вот-вот хлынут чавыча, горбуша, нярка. На охотских рыбалках давно ищут на горизонте наш дым. А «Хиэйдзан-Мару», вдавленный в воду по самую марку, дымит, не спеша разглаживает воду — грязный железный утюг в шесть тысяч тонн детвейта[122].
Он верен договору: девять миль в час, двести шестнадцать в сутки. Девять дней от Владивостока до Ямска, «Северная несрочная» — линия Совторгфлота.
Грузный, как Собакевич, заведующий ямскими рыбалками каждый день на чудовищном жаргоне спрашивает японца-капитана:
— Аната, ваша скоро вези Ямск. Ваша худана работай.
И капитан, моложавый, болезненно тощий — мумия с блестящими глазами, зябко кутаясь в кимоно, любезно отвечает:
— Бухтеярофф-сан… Скоси мо вакаримасен…
Бухтеяров настораживается. Старший, партизан Амура, он до сих пор видит в каждом японце интервента. Положив на стол красные, словно у краба, лапы, он осведомляется:
— Это он про что? Вакаримасен? В двадцатом году забрали они у нас двух заложников, а наши офицеры ихнего с саней сняли. Решили сменяться. Подослали парня… Батальонный тоже такой треской смотрит. По плечу хлопает, гогочет… Вакаримасен… А потом прикрутили парня к стволу в тайге, под носом колбасу повесили — подыхай, падаль…
Безразлично улыбнувшись, капитан идет на мостик. Ночь. Бьют склянки, но северное небо светло. На веревке гудка повис всем корпусом с ребенка ростом двадцатилетний практикант-студент.
Снова нас с мачтами накрывает глухой туман…
«Хиэйдзан» забит вплотную. В его трюмах, душных, глубоких, как шахты, — грузы шести рыбалок. Они лежат слоями: сначала азовская соль, затем двутавровые балки, рыбная тара, ставные невода, квашеная редька японских рыбаков, консервы, костюмы — премии ударникам, и на палубе, опутанные тросами, мерно чокаются бочки бензина.
Над грузами же, на нарах твиндеков[123] в карболовом запахе и табачном дыму — рыбаки. Шестьсот русских, двести японцев с Хоккайдо томятся, играют в карты, домино, рассказывают, поют или спят плотными рядами на нарах. Японцы еще вяжут фуфайки — короткие, толщиной в палец, с красными поперечными полосами.
