Когда мы прибыли на кладбище, снег пошел гуще, белый пух заслонил все вокруг, снежинки кружились и мягко оседали на землю, ветерок стих, но я уже весь задубел от холода. Нас дожидался Мурраса, могильщик. Стоял, воткнув лопату в кучу земли у края вырытой могилы. Снова открыли гроб, падре Мойта опять забубнил по-латыни. Укутанные в черные шали женщины, богомолки, сбившись в кучку, тоже читали молитвы, в тишине слышался неясный гул их голосов. На лоб Педро опустилась снежинка. Падре Мойта, бормоча что-то себе под нос, еще раз взялся за кропильницу. Потом отвернулся, настал черед могильщика. Тот еще помедлил, от гроба отвинтили ручки, пригодятся для следующего клиента, продели веревки и опустили гроб в могилу. Педро так ничего и не сказал. Я пристально вглядывался в его лицо, пока гроб не закрыли. Даже глазам стало больно. Снег падал ему на лоб. Мурраса полными лопатами швырял в могилу землю, комья глухо стучали о крышку гроба. Тьяго стоял неподвижно, наверно, плакал. Но не кричал, не причитал. Стоял прямо, как свечка, и смотрел. Я тоже смотрел, все еще не придя в себя. Сумрачный, свинцовый день. Педро. Там он и остался.
Со снежинкой на лбу.
Мертвецы, мертвецы. Никто их не видел, один я, вот как на митинге. И еще не раз, но меня они не видели. Я их звал, волновался, ведь я отстал от них, не ушел с ними — тебе надо было умереть под обломками. Но они — ни слова. Чаще всех мимо моего дома проходила Горлица. При жизни она обхаживала старого Лемеха, а он жил со мной по соседству. Упорно обхаживала. Она была дородная, пышногрудая, держалась прямо, выставляя грудь, как на подносе, пробуждала у мужчин грешные мысли. Но бедняга Лемех был стар и немощен. Давно овдовел и, по-видимому, страдал недержанием мочи. Все сидел на пороге своего дома, широко расставив ноги, проветривался, а она все ходила мимо. Тело ее, с раннего девичества налитое обильными соками, ждало мужской ласки. Но то ли мужчин пугала ее корпулентность, то ли она сама была слишком требовательна к будущему избраннику, то ли считала, что спешить незачем. Но годы промелькнули, и она стала бояться, как бы ее роскошная грудь не увяла, никого не выкормив. И вот остановила свой взор на старом Лемехе. Все это было естественно, просто и понятно каждому в деревне, об этом говорили посмеиваясь. Который час? Уже первый, не пора ли выкупаться? Море спокойно, ветра почти нет. Те, кто посмелей, уже в воде, отплыли далеко от берега, черные головы резиновыми мячиками качаются на легкой волне. Я не очень-то ловок, плаваю плохо. Надо распрямлять все тело в одну линию, голову держать в воде, поворачивая то на один, то на другой бок, при вдохе широко открывать рот, я плаваю плохо. Вода лезет в рот, в нос, мне не хватает дыхания. Бог мой, мне всего на свете не хватает: уверенности, которая позволяла бы держаться твердого курса в житейском море; инстинкта, ведущего прямо к цели; незыблемого, как скала, мужества. Существует такая вещь, как закон жизни, но где он рождается? В нынешней жизни закона нет, ею управляет знак зодиака, знамение. Для наших глаз, глаз простых смертных, видящих так мало, она темна. Как вода в зыбучих песках, когда же она выйдет на поверхность и мы ее увидим? Так вот — Лемех, люди шутили, он понимающе и сострадательно улыбался. Сидел на пороге, выветривая дурной запах, мы спрашивали его — ну как насчет Горлицы, а?
— Помогли бы вы ее горю.
— Да я уже никуда не годен, — жаловался он, шмыгая носом и хихикая.
А ей мы говорили:
— Послушайте, Ауроринья, — (так ее звали до того, как выросла грудь), — неужели вы не понимаете, что от такого ствола побегов не будет?
— Хоть один отросток да будет…
…сына она хотела! Вы только подумайте. Разве что Лемеху кто-нибудь поможет…
— Один отросток! Я на это надеюсь.
Обратилась к сводням. Сначала к Моне. Расплачивалась оливковым маслом, яйцами, однажды дала ей даже курицу, Мона ее сразу же продала. Я платила Моне, признавалась она сама. Ну и что он сказал?
— Сказал, что свечи его давно уже погасли.
Она его расшевелит — смеялись люди. После каждого демарша Моны Горлица шла посмотреть, каков результат. Лемех по-прежнему сидел на пороге, проветривая штаны, или у окна, глядя на мир слезящимися глазами. Тогда Горлица решила найти другую сводню. Может, и мне выкупаться? Господи, откуда берется радость? Но во мне ее гасит горечь. Кричащее солнце на разноцветных тентах, смуглые, полные жизни тела — откуда берется радость? Откуда у меня ощущение полноты, изобилия всего, что составляет мое «я»? На этот раз Горлица обратилась к мужчине. Мужчина лучше поймет другого мужчину. Обратилась к Шарепе. Он был портным-штопальщиком, жил с ней по соседству, обратилась к нему. Поговаривали, что Шарепе потребовал оплаты прекрасной натурой, только это враки, Горлица была женщиной серьезной.
— Ну и что Лемех вам сказал? — спрашивали люди.
