— …потому что никогда не было другого центра, вокруг которого сосредоточивалась бы вся человеческая жизнь, вся история человечества с незапамятных времен… первое и последнее слово о жизни и смерти, альфа и омега, начало и конец… нача… и ко… и… нец…
…в вечерних сумерках непогожего дня. Держу в руках игрушку, катаю плотные стальные шарики по внешнему пластмассовому желобу, за окном вижу дерево — пес прыгает вокруг меня, заливаясь радостным лаем.
Ресторан — там, наверху, над скалистым обрывом. Сворачиваю в небольшой узел свои вещички — одежду да полотенце, — пойду обедать. Тезей вскакивает и замирает, вопросительно глядя на меня снизу вверх, силится понять мои намерения.
— Идем обедать, — говорю я ему.
…и он заливается лаем, не спуская с меня глаз. Надеваю сандалии — песок обжигает босые пятки. Ноги проваливаются, вязнут в сыпучем песке, идти трудно. Я пресыщен светом, по всему телу разлита блаженная истома, губы пересохли, кожа покрыта белым налетом соли. Пляж почти пуст, под тентами укрылись редкие купальщики, пес прыгает вокруг меня, облаивает всех, мимо кого мы проходим, пусть все знают, что у него есть хозяин. Потом, высунув язык, тычется мне в ноги.
— Устал?
Конечно, устал, беру его на руки. Песок, как видно, и ему обжигает лапы. По всему пляжу над раскаленным песком колышется знойное марево, отвесные солнечные лучи низвергаются на землю сплошным потоком. Пес удобно устроился у меня на руках. Посматривает по сторонам, высунув длинный язык. Время замерло, не движется. Синеет море. Мне жарко, хочется закрыть глаза. Наконец приходим в ресторан, зал встречает нас свежестью и прохладой, сбоку обращенная к морю терраса, где мы и устраиваемся. Но в это время в деревню прибыли барды-гитаристы, диковатого вида бородачи. Одеты они разнообразно и колоритно: грязные рубашки или майки, короткие плащи, напоминающие женские пелерины, длинные плащи до пят, крепкие куртки из дубленой кожи, плащи-накидки, как у пастухов. И грязные всклокоченные гривы до самых плеч, нестриженые бороды — ну просто пещерные люди. У некоторых на лохмы натянуты потрепанные шляпы или форменные железнодорожные береты. И очки с небольшими стеклами в белой металлической оправе, за стеклами — горящие безумием глаза. Эти молодые люди — провозвестники будущего, о будущем вещают и гитарные струны, и тряпье, и грязь, и бороды, и лохмы, и перхоть. Они протестуют, им ненавистны эксплуататорские классы и все их атрибуты: рубашка и галстук, гребень и ванна. Они глашатаи будущего, чем ближе к естеству, тем лучше, их враги — буржуазия, духовенство и аристократия, судья, тюремщик, писарь, армия и флот, полиция и республиканская гвардия. Они против штрафов, гражданского кодекса, уголовного кодекса, муниципальных постановлений, правил дорожного движения. Они ненавидят коммерцию, педагогику, курорты, расписания, банк и деньги, свободные и несвободные профессии, таможни и регулировщиков. Они пылают революционной ненавистью, жаждут произвести революцию, таково их предназначение, мандат им вручили звезды далеких туманностей — вот почему они пришли сюда с гитарами. Они любят мир-справедливость-благосостояние-покой-уют и еще братство всех людей на земле. Но больше всего они любят народ, о чем и должны рассказать их гитары. Они уже рассказывали об этом в других местах, такова их высокая миссия, народу они нравятся, народ их кормит. Они должны говорить народу о своем народолюбии и через песни призывать народ к борьбе против буржуазно-капиталистической эксплуатации. Вот один из них принялся настраивать гитару, вечер прохладный. Гробовщик Силверио заканчивает наладку звукоусилительной аппаратуры, дует в микрофон, щелкает по нему пальцами. Но сейчас я не могу слушать певца, умираю от голода. Тезей тоже. Я опустил его на пол, он тотчас вспрыгнул на стул рядом с моим. Голову положил на стол, скосил на меня глаза. Настороженно ждет. От темного цементного пола тянет свежестью, вдали — морская гладь. Подошел официант и остановился у столика, держа в руках блокнот и карандаш. Карточка меню лежит на столе, но я в нее не заглядывал.
— Бифштекс для меня и полбифштекса для Тезея.
— Простите?..
— Бифштекс для меня и полбифштекса для Тезея, — и я указал на собаку. — И, пожалуйста, какую-нибудь жестянку, из которой он мог бы поесть.
