На дороге Сейшасы натолкнулись на злую, бормотавшую что-то себе под нос Фелисию, но ничего не заподозрили. Ничего не заподозрили они и после, когда следом за ней, прямо им навстречу, крутя изо всех сил колеса, появился запыхавшийся Шоурисо. Он призвал на помощь ночную темноту и, стараясь скрыть гнев И досаду, набрал воздух в легкие и бессмысленно во все горло заорал:
— Тысяча шестьдесят семь! Смотрите таблицу!
Как-то в кафе Артур, коренастый и плотный, как все кавалеристы, склонившись над моим столиком, кинул мне пачку листовок.
— Почитай-ка это. И подумай. Только хорошенько подумай, чтобы уж раз и навсегда, умник. Мы все тебя ждем.
А меня и правда вечно одолевали сомнения. Только-только подымалась тогда из руин моя несчастная страна, покрытая пылью и ранами. И тут же, из всех темных щелей, словно полчища крыс, повылезали и набросились на нее банды политиканов. Радикалы, прогрессисты, традиционалисты, легитимисты, независимые, авангардисты, историки. Да еще каждая делилась на правое и левое крыло. И это не считая всяких мелких группировок с чисто местными, провинциальными, даже районными интересами, вроде «Союзных» или «Объединенных», что вовсе не одно и то же; и, как и следовало ожидать, у них тоже имелось свое правое и левое крыло, а кроме того, еще и центристская группировка. Эта разноголосо визжащая свора подвергала тяжелому испытанию терпение и мудрость страны. Политиканы, словно ярмарочные зазывалы, оглушали своими воплями города, сотрясая воздух через мегафоны, по радио, просто с открытых трибун. Были среди них худосочные и толстые, лысые и пышноволосые. Были трепачи и мудрствующие лукаво проповедники, они сдабривали свои речи грубоватыми шутками и глубокомысленными цитатами из классиков, вещали стоя или сидя, прихлебывая из стакана с водой или не прихлебывая. Нашелся среди них и один молодчик, чье красноречие было, по всей вероятности, рассчитано на самую темную безграмотную толпу; стоя на табуретке, он поначалу словно бы гипнотизировал слушателей — ну точь-в-точь как змея свою жертву, и только потом оглушал людей потоком лозунгов.
Но все дело в том, что я слишком хорошо знал подобных типчиков, чтобы принимать их всерьез. На каждом углу было хоть отбавляй разных проходимцев, рекламировавших свои снадобья с видом заправских шарлатанов. Но, даже погрузившись с головой в немое отчаяние, каким-то инстинктом мы подспудно все же ощущали, что нам нужен другой человек, не отравленный, как все мы, горькой нуждой. А иначе по какому праву он станет нашим Хозяином? И кто бы он ни был, главное — чтоб не выдохся слишком быстро. Ведь шарлатаны от политики, сразу проявляя свою сущность, не оставляли места надежде. А Хозяин — это же воплощение надежды. Поэтому не удивительно, что наш Возлюбленный Филипе вначале был всего лишь бестелесным Голосом.
