Старая Карабкова чувствовала, что прежний деревенский мир, в котором до сих пор Юро жил не тужил, ему опостылел. Он познал новый мир, в котором еще не мог разобраться и передвигался ощупью, будто с повязкой на глазах; и все же этот мир притягивал его своей новизной и тем, что в нем он на каждом шагу делал ценные для себя открытия. Этот мир помог Юро понять пустоту тех дней, которые до недавних пор составляли его жизнь, как и жизнь других деревенских парней; теперь он сам удивлялся своей бессмысленной выходке, на которую его подбили и за которую он отсидел в тюрьме. Что это дало? Выбить окна фары… как будто церковный совет не может собраться у пономаря, у старосты, в любом другом доме? Разве это помешало созвать совет, заседать? Разве битьем стекол он не сыграл на руку церковному совету? Или к совету не примкнули даже те, кто раньше держался в стороне?
Он вспомнил, как Павол внушал Совьяру: «Надо разоблачить перед народом политику фарара, настроить против него большинство!» Тогда Юро не верил Павлу, спорил с ним, припомнив какую-то глупую историю о том, как двое — то ли сапожники, то ли портные — остановили целую армию со всем снаряжением…
Юро понял, что Павол уже тогда был на голову выше их всех, а трусливый Совьяр ему в подметки не годился. Теперь его особенно тянуло к Павлу, потому что тот приезжал домой из большого города, где жизнь интереснее, где больше видят, но где и больше нужды и горя. Павол тоже любил общаться с Юро. Однажды он признался:
— Я, дружище, тогда готов был раздавить тебя, как жабу! И как тебе взбрело в голову отмочить такую штуку?
Юро смущенно улыбнулся:
— Ну, да теперь меня ни один черт не попутает. Не потому, что пришлось отсидеть, а и впрямь… такого дурака свалял!
— Ладно уж. Вперед умнее будешь. А больше всего мне понравилось, что ты никого не выдал. Я знаю одно: что ты не сам до этого додумался. А кто тебя подбил на это, теперь уже не важно.
Юро согласно кивнул, досадливо повел плечом:
— Какое это имеет значение?
Они сидели под явором во дворе Гущавы. Сухие листья густым желто-багровым ковром устилали землю. Из дома вышел старый Гущава. Он озабоченно сказал Павлу:
— Сгреби листья и отнеси в конюшню. Не пропадать же добру…
С полей дул холодный ветер и относил к лесу золотистую пыльцу, которую в воздухе рассыпало неяркое солнце. Земля молчала.
— Расскажи еще что-нибудь, как там было… в тюрьме-то.
Юро не заставил себя просить и, как мог, рассказал о том, что с тех пор гвоздем засело в его юношеском сознании.
— Всяко было. Да ничего хорошего.
Вспоминая, он осматривал голубыми глазами склоны гор. После некоторого молчания продолжал:
— А знаешь, что я там встретился с коммунистами? Даже говорил с ними. Они во время запрещенной демонстрации провозглашали славу Советской России… а их в тюрьму. За то, что хотят, чтоб у нас было так же. Они рассказывали мне, что́ там и ка́к там все устроено, как там этого добились. А ты… как думаешь, Павол?
У Павла в глазах заиграли веселые искорки. Довольный, он дружески коснулся плечом плеча Юро и ответил:
— Думаю, хорошо устроили. Посмотри, ведь у нас… только господа клянут большевиков. Господа да те, кто им служит. Или кто не видит дальше своего носа. Рабочие… другое дело.
В один из этих дней в деревне появился незнакомый молодой человек. Встретив по дороге десятского Гадиду, он спросил его:
— Где тут живет Гущава?
Гадида смерил его с головы до пят и с неприкрытой подозрительностью спросил, растягивая каждое слово, точно веревку разматывал:
— Какой Гущава?
Незнакомец в замешательстве не знал, что ответить. Ему поручили найти в деревне Гущаву, за тем он и приехал. А что здесь может быть не один Гущава, ему в голову не пришло. У Гадиды в глазах снова блеснула искорка недоверия. Но все-таки он подсказал:
— Который? Старый или молодой?
— Кажется, молодой, — быстро ответил незнакомец. — Да, молодой.
Гадида небрежно махнул рукой в сторону Зузиной избы.
— Вон! Небось у своей зазнобы.
Он бы не прочь добавить кое-что еще, сдобрив ненавистью к Павлу, внушенной ему старостой, а еще лучше: убедить незнакомца не связываться с таким человеком. Но тот повернулся и ушел, оставив Гадиду посреди дороги.
Павол в самом деле был у Зузы и щепал дранку: Зузе надо было починить крышу. Около него на земле лежала куча тоненьких дощечек. Он брал одну за другой, строгал блестящим ножом и откладывал в сторону. Белые завитки стружек, отлетая, падали легко и тихо, как снежные хлопья.
— Ты — товарищ Гущава, не так ли? — с уверенностью, способной огорошить, спросил незнакомец и протянул Гущаве руку. Павол крепко пожал ее:
— Да. Я Павол Гущава.
Только теперь он дал волю своему удивлению и молча ждал, что будет дальше.
— Я к тебе по поручению районного руководства партии, — начал незнакомец. — Мы получили сведения, что у вас можно организовать ячейку. Мне рекомендовали обратиться к тебе.
В первый момент Павол воспринял прямолинейные, лобовые слова незнакомца, как нечто диковинное. Сведения… основать ячейку… обратиться к тебе… Все это было слишком категорично и похоже на точный подсчет, не допускающий мысли об ошибке.
