Обе горницы трактира сразу наполнились народом. Трактирщик Бел, отворив дверь на кухню, крикнул:
— Мара!
Жена пришла помогать ему. Зайдя за прилавок, толстая, рыхлая, она стала пронзительно кричать через головы крестьян:
— Вам стакан пива, кум? И вам, Лепко?
— Мне вина!..
— Мне пива… вина не буду.
Все потонуло в гуле голосов, скрипе стульев и глухом стуке наполненных кружек. Бел бегал от стола к столу с подносом в руках, не успевая ни с кем перекинуться словом. Перед его женой рос ряд кружек; на каждой из них белой наседкой сидела пена, и им не было конца, потому что собравшиеся в соседней горнице молодые парни то и дело отворяли дверь, крича:
— Дайте сюда четыре пива!
— Содовой!
— Мне сифон!..
— Уважаемые соседи, — произнес Кмошко, решившийся наконец открыть собрание.
Эти слова совершенно пропали в громогласных выкриках, и ему пришлось начать снова:
— Уважаемые соседи! Как бы сказать… я и вот Ратай решили, что…
Ратай кинул на него сердитый взгляд исподлобья. «Всюду таскает меня с собой, одному-то страшно», — подумал он.
Стулья задвигались. Крестьяне повернулись к Кмошко. Теперь каждый брал со стола свою кружку осторожно и еще тише ставил ее обратно, обтирая тылом руки пену с усов.
— Куда ни повернись, всюду тебя жмут, — говорил Кмошко. — Ни минуты нам, мелким свекловодам, отдыха нет. Каждый год цены на свеклу снижают, нас не спрашивая…
«Уж ты-то больно много свеклы наработал, бесстыжая харя, — сердился на Кмошко старик Маленец. — Тоже свекловод!»
— А налоги все те же.
— Коли не выше! — крикнул кто-то из сидевших в углу.
— Правильно. И мы в долгу, как в шелку. Уж и сами не знаем, сколько за нами числится. Так вот оппозиция мелких свекловодов постановила… Я и Ратай — мы тут постановили…
«Несешь, приятель, околесную», — опять сердито подумал Ратай. Он обрадовался, когда слово взял, наконец, секретарь союза сельскохозяйственных рабочих. «Этот уж, наверно, иначе говорить будет».
Секретарь профсоюза Дуда встал и первым долгом потянул себя за нос.
«Из носа ума не вытянешь», — засмеялся про себя Маленец, прячась еще глубже в угол. Этот человек вообще не внушал ему доверия. Придет к тебе вот такой… ты его ни разу в жизни не видел, а он тебя желает поучать. Лохматый, волосы так и лезут из-под шапки, а сам в джемпере — и галстук на шее. Да и полюбуйтесь, руками-то как рассуждает! Видали мы таких…
— Понимаете, друзья, в сахароваренной промышленности, как и всюду, наступил глубокий кризис. Но не думайте, что сахароваренные заводы или финансирующий их банк терпят убытки. Убытки терпите только вы, свекловоды. Разве вы забыли, сколько получали за центнер свеклы в тысяча девятьсот двадцать пятом году? Вы получали за него двадцать шесть крон! На эти деньги вы могли тогда купить пять с половиной килограммов готового сахара, потому что он был дешев. А теперь вам за центнер свеклы не заплатят и одиннадцати крон… Сосчитайте: сколько готового сахара можно купить на эти деньги? — Дуда замолчал, потягивая себя за нос, в ожидании ответа.
— Двух кило не купишь, — через мгновенье произнес Ратай.
— Так по ком же ударил кризис? — продолжал Дуда.
— Понятно, по нам, — поспешно ответил Кмошко.
Маленца так и передернуло. «Работай! — возмутился он, мысленно обращаясь к Кмошко. — Работай — и не будешь знать никаких кризисов… Только и делов».
— По вам, по потребителям и по рабочим сахарной промышленности. — продолжал Дуда, постепенно распаляясь.
Он стал нервно вытаскивать из портфеля разные газеты, раскидал их по столу, бегло осмотрел, потом, размахивая некоторыми из них перед глазами крестьян, произнес:
— Вот что еще два месяца тому назад писала правительственная газета: «Себестоимость одного килограмма сахара, согласно калькуляции, составляет 1 крону. Налог на сахар, налог с оборота, картельные сборы, надбавки на свекловодческий и экспортный фонды удорожают каждый килограмм в среднем на 2,5 кроны. Таким образом, фактическая цена одного килограмма сахара франко-завод — 3,5 кроны. При оптовой продаже он отпускается по цене 5,6 кроны. Следовательно, сахарозаводчики, — тут оратор повысил голос, — зарабатывают на одном килограмме сахара 2,1 кроны».
Дуда ждал, что взгляд, которым он окинет аудиторию, встретит удивленные лица. Но крестьяне оставались невозмутимыми. Две кроны? Такую сумму нетрудно себе представить. Но через некоторое время в чьей-то голове уже смутно возникло дальнейшее соображение:
— На каждом кило? Но ведь это… целые миллионы!
Теперь положение прояснилось для всех. Цыган Балаж в углу смешно вскрикнул. Лепко, желая обратить на себя внимание, вставил:
— Пожалуй… миллиарды!
— Экие деньжищи, — качая головой, заметил старый Звара.
Филип Филипко, не в силах усидеть на месте, вскочил на свои короткие кривые ножки и в ужасе заломил руки:
— Сколько было бы пива! Хозяин, подай мне еще кружку.
Этот возглас, видимо, озадачил оратора. Дуда немного помолчал, собираясь с мыслями, потом продолжал свою громкую речь:
