Аудитория пришла в движение. Контракт был так хорош, что крестьяне готовы были подписать его, не слушая дальше. Скрестив ноги под стульями и взявшись за кружки, они только одобрительно кивали головами. Но наибольший успех имел последний пункт проекта:
— На десять центнеров свеклы… десять килограммов сахара!
— Правильно!
— Вот это справедливо!
— Постойте… а сколько нам выдают?
— Четыре килограмма на сто центнеров!
— Вон что!
— Пусть они там…
— Коли у них миллионы…
Лучи мартовского солнца лились в окна трактира, рассыпались искрами по стеклу кружек, ослепляли крестьян, играли отблесками на их лицах и больших руках, опущенных на столы, как попало. Солнце зажгло огоньки даже в зрачках цыгана Балажа, хоть тот и сидел в углу.
— Если вы недовольны организацией свекловодческого дела, — продолжал Дуда, заканчивая свой доклад, — требуйте, чтобы было устроено собрание, на котором и заявите свой протест.
— Да, столько нам не дают! — неожиданно произнес Маленец, которого даже солнце не могло разогреть. — Кажется, столько сахара нам не дают…
Некоторых рассмешило, что Маленец так долго и так неуверенно размышляет над этим.
«Лучше молчи и слушай», — хотел оборвать его Ратай, но было не до того: он устремил свой взгляд на Дуду, который заканчивал свою речь.
— Вы должны объединиться, должны обсудить свое тяжелое положение и договориться о том, как действовать… вы люди семейные… и ваши дети тоже должны знать, в каком вы положении и чего добиваетесь.
— Эх, — промолвил Стреж, махнув рукой перед своим носом, словно муху согнал, — у них свои заботы… у детей наших.
В его голосе не слышалось досады. В нем звучало скорее равнодушие.
Когда крестьяне задвигали стульями, Петер Звара, сидевший у самой двери, посмотрел в ту сторону, где сидел его отец.
— Вы должны постараться, — пронеслось над его головой, — чтобы и ваши родители заинтересовались работой нашего клуба… Надо признать, что родители не понимают нас.
Так Эмиль, сам того не зная, ответил на последние слова Дуды.
Старшие разошлись, а молодежь продолжала заседать. Собственно, только теперь собрание и пошло по-настоящему: шум, крик, гвалт поднялся такой, что стекла задрожали.
— Как? Вызывать только слабые команды? — кричал, весь красный, Фердо Стреж.
— Ну да, — отрезал Эмиль. — Чтобы ты, например, мог играть только ногами и не испытывал надобности в кулаках.
— Тогда мы снова завоюем хорошую репутацию! — поддержал Данё Лепко и поглядел на Эмиля, ожидая похвалы.
Петер Звара, хоть и мало занимался спортом, не мог, однако, согласиться с таким неправильным взглядом:
— Как можно завоевать хорошую репутацию, играя с одними неполноценными командами… Наоборот, надо играть с хорошими клубами! Только так можно натренироваться и поднять свой спортивный уровень, — а тогда и репутация будет хорошая!
Его замечание было встречено с большим сочувствием. Все закричали:
— Правильно!
Эмиль, чувствуя, что у него уходит почва из-под ног, злобно воскликнул:
— Какой замечательный совет… Поражение за поражением… так, видите ли, уровень повысится… Слыхали?
И он неистово захохотал, так что у него на белом горле выступило красноватое пятно.
Из их собрания не вышло никакого толка.
Они разошлись, разбившись на две группы.
Солнце только что село, и чувствовалось, что вечером опять подморозит. Между хатами, в тех местах, где открывался вид в поле, далеко-далеко, там, где безбрежный небосвод сливался с ровным полевым простором, светлела прямая линия горизонта, лишь местами прерываемая одинокой чахлой акацией, либо стогом прошлогодней соломы.
Мишо с Мареком были уже далеко от деревни.
— А что этот гимназист… молодой Звара?
— Хороший парень! — ответил Марек.
Они расстались там, где от шоссе отходила проселочная дорога, ведшая к усадьбе Ержабека. Мишо пошел в город, а Марек — в усадьбу.
Батрачка Балентка сегодня никак не могла вырваться из дому. Утром, еще затемно, когда муж и Вендель пошли в хлев кормить скотину, она принялась варить кофе к завтраку. Потом побежала куда-то во двор, а когда вернулась, оказалось, что печь погасла. Тут она вспомнила, что надо сейчас же ставить и обед. Но, боже мой! Так она никогда не выберется из дому! Заглянула в каморку: Марек еще спит. Разбудить? Ничего не поделаешь — надо.
— Марек! Марек!
Чуланчик был маленький, узкий; там помещалась только кровать, на которой спали братья. А когда в этой дыре, где пахло сыростью, удавалось заснуть, то спалось словно в водолазном колоколе: погружаешься глубоко-глубоко в море сна и видишь страшные чудовища.
— Марек!
— А? Что? Ладно, ладно. Пусть его там… — забормотал юноша.
Разорванный полог сна поднялся над ним, как раздуваемая ветром занавеска, теперь уже бесполезная, хотя он повернулся на другой бок… Он открыл глаза. Из комнатки упал желтоватый свет тусклой керосиновой лампы, смешанный с серым рассветом. Тут только он понял, что говорит ему мать:
— Ну, Марек, и крепко же ты спишь!
— А что, мама?
— Вставать пора. Я ведь иду сегодня в город стирать. Ты весь день дома будешь? Так свари себе обед — я тебе все приготовлю. Слышишь, Марек?
— Конечно, слышу.
