Марек по существу был согласен, но высказал опасение:
— Наша молодежь останется без стадиона. И без средств.
— Да разве на свете только футбол?
— Они жить без него не могут.
— Есть и другие виды спорта, — поспешно возразил Мишо. — Много ли людей имеют велосипеды?
— Почти все.
— Вот видишь. А велосипедный кружок… это ведь как раз то, что нужно для молодежи. Устраивали бы коллективные поездки, участвовали бы в рабочих праздниках, демонстрациях и понемногу втянули бы их в работу. Интерес наверняка пробудился бы. А если уж заскучали по футболу, так что невмоготу, можно было бы играть в городе. На нашем стадионе.
— Вряд ли захотят, — усомнился Марек.
— Тем лучше. Скорей забудут. Привяжутся к чему другому. Я сам не очень большой любитель футбола. Забивает голову. Я видел, у вас некоторые ни о чем больше думать не могут. Готовы, как бараны, за молодым Ержабеком идти, куда ни поведет.
— В том-то и дело.
— Вот их и надо разлучить. Перехватить, пока они недовольны.
Ковач стоял, опираясь на колонну балкона. Он жадно жевал хлеб, зажмурившись и не принимая участия в разговоре обоих приятелей. Их заботы были ему совершенно чужды. Наконец, немного насытившись и почувствовав, как по всему телу, словно круги по воде, разошлась волна тепла, он оторвался от колонны и, обращаясь к парням, промолвил:
— Большое вам спасибо.
— Не за что, — весело засмеявшись, ответил Мишо.
— Пойдем, еще походим. Ты скоро домой? — спросил Ковач Марека.
Они пошли за ним, и скоро им встретилась целая толпа безработных. К вечеру подул холодный ветер. Небо над крышами отливало зеленоватым, приобретавшим темно-синий оттенок, цветом. Они ежились в своих легких заплатанных пиджачках, втянув голову в плечи, переминаясь с ноги на ногу; некоторые старались пробраться в середину группы, где двое работников оживленно толковали о чем-то, размахивая руками и друг друга перебивая.
— Мелкой работой пренебрегаете, а большую делать не умеете.
— А вы потеряли цель, ради которой стоит работать…
— Делаем то, что возможно по теперешним временам.
— Ну да, организуете кулинарные курсы для жен безработных. Чтобы умели цыплят жарить как следует и зайца в сметане подать! А для мужчин устраиваете лекции по гигиене.
Атакуемый помолчал. Потом упрямо возразил:
— Хоть что-нибудь. А вы на Маркса молитесь и…
— Лучше так, чем тащить его на кухню и подвязывать ему поварской передник! Да, такой Маркс вам по вкусу, охотно верю. Вашим руководителям только этого и нужно.
Слушатели дружно засмеялись. Один из них примирительно заметил:
— Чего вы ссоритесь? Ведь у обоих в желудке пусто.
— Правильно! — раздались голоса.
— Не мешайте. Пусть высказываются, — горячо возразил один из присутствующих.
— Это все-таки лучше, чем ничего не делать! — продолжал второй спорщик. — А придет время, построим баррикады.
— Вам не дадут, не беспокойтесь! Не позволят из кухни уйти, чтобы баранина с луком не подгорела. Какие там… баррикады! Ведь вам уже теперь говорят: «Никаких демонстраций. Не нарушайте порядка, разойдитесь смирно по домам, — мы еще увидим лучшие времена. А пока ничего делать не надо».
— А что можно сделать? — возразил первый. — Действительно, ничего.
— Да вы и не пробовали. Вы не можете идти вперед, когда все тянут назад. Не говорите заранее, что ничего нельзя сделать, пойдем вместе и тогда посмотрим!
Слушатели стали понемногу расходиться. Стоявший ближе к Ковачу заметил как бы про себя:
— Теперь каждый должен сам пробиваться, как умеет. А языком болтать не к чему!
Это скептическое замечание завершило печальные впечатления неудачного дня. Врезавшись в сознание Ковача, оно провожало его домой, преследовало каждую мысль, возникавшую в усталом мозгу. «Теперь каждый должен сам пробиваться, как умеет, — ветром бушевало у него в голове. — Самому проложить себе дорогу к хлебу, самому расправиться с каждым, кто стал поперек…»
Ковач быстро шел вперед, почти не слушая Марека, говорившего о необходимости борьбы безработных.
Каждый сам… Каждый сам…
Словно колеса поезда, гремящие по расшатанным шпалам, звучали в голове его эти слова, заставляя скорей вернуться из города в деревню.
В воскресенье после полудня в усадьбе Ержабека было пусто, хоть шаром покати. Старый, мрачный господский дом дремал, словно седой старик. В низких покосившихся строениях, где жили батраки, царила тишина: мужчин Ержабек послал в деревню на собрание, которое он созвал, чтобы сломить оппозицию, вырвать ее с корнем, как недавно хвастал перед владельцем «Белого двора». А жены батраков были в поле, где грело солнце и на межах уже показались первые редкие побеги травы. Дети в чистых рубашонках, на которых еще ясней выступали свежие пятна грязи, кричали в роще, играя возле мутных луж и шлепая ручонками по воде; а те, что постарше, срезали ивовые прутья и мастерили первые дудки.
