«Я встаю рано утром. Мой муж и сын Вендель идут в хлев кормить скотину. А я пока готовлю завтрак. На завтрак у нас бывает кофе с хлебом. Иногда похлебка. А иногда вовсе нечего варить. Чаще всего едим похлебку. С фасолью, с картошкой, с горохом, с рисом. Но без жира она никуда не годится. Масла не видим круглый год. Борова мы бережем обычно для продажи. Так что житье невеселое. Только в воскресенье покупаем полкило мяса для похлебки. А нас четверо. На обед у нас лапша, галушки с капустой или клецки, посыпанные маком. На ужин — опять похлебка и кофе. Только сахара нет. Носил нам один парень сахарин из Австрии, да его арестовали и теперь как быть — не знаю. Нашим мужчинам свекольная патока больно надоела. А горький кофе как-то не пьется. Так что вы видите: готовить приходится мало, а хлопот много.
Ходила я в город господам стирать и прислуживать. Приносила деньги домой. Да только работы этой лишилась. Господа теперь такие, что труд не ценят и не оплачивают. Видела я такое намедни. Есть у нас один безработный. Барыня, которой я стирала, наняла его компост переложить и, простите за выражение, навозом полить. Он за это десять крон попросил, а она закричала, что и пяти много. Он бросил работу, а она на него непутем накричала, что он-де мошенник, а не честный безработный. Господа хотят, чтобы бедный человек честным был, а господам честными, видно, быть не нужно.
Младший сын у меня вот уже больше года — безработный. У меня тоже никакого заработка нет. Получили мы от хозяина девятьсот четвертей надела. Да прошлый год был засушливый. Посадила я три мешка картошки, а выкопала три с половиной — одна мелочь, как орехи. Кукурузы собрала всего четыре снопика. Да сколько ни на есть фасоли. Доход невеликий, на четыре голодных желудка никак не хватает. Обновы никакой купить не можем, — хорошо еще, что у меня есть время старье латать. А с плеч спадать станет — уж и не знаю, в чем ходить будем. Время тяжелое и облегченья не видать. Какое уж тут облегченье, когда бедные люди сами друг друга грызут. Кабы беднота объединилась, лучше было бы. Теперь у меня времени много свободного, — другой раз целый день об этом думаю. Один сын у меня — пролетарий, а муж и другой сын молчат, словечка не проронят, — знай, работают как лошади. Ну, обо всем я вам написала, больше как будто писать нечего. Постарайтесь, чтобы бедным людям лучше жилось.
Она замолчала.
— Ну вот видите, мама, — воскликнул Марек, радостно схватив ее за руки. — Я бы сам лучше не написал, право!
