Зуза никогда раньше не испытывала ничего подобного. Ее муж Марек был человеком иного склада, и после свадьбы Зуза нередко задавалась вопросом, действительно ли Марек любит ее или только притворялся любящим, польстясь на ее избу. Но как подумает: много ли в ее хозяйстве корысти, нужда все равно скалит зубы из всех углов, эта нужда в конце концов и выгнала Марека искать счастья по свету, — так ей становилось стыдно за свои подозрения. И все-таки… эти мысли свидетельствовали, что Марек не сумел оставить в ней глубокой привязанности, и их совместная жизнь, полная сомнений и неуверенности, свелась к кругу обычных супружеских обязанностей.
А от Павла она не таила ничего, меньше всего — свою любовь. Как цветок, долго томившийся в темном погребе и вдруг вынесенный на ясное солнце, она ожила, похорошела.
Нет, от Павла она теперь не могла таить свою любовь.
При всем желании уже не могла скрыть ее и от людей. Об этом позаботилась тетка Туткуля, которая, заглянув как-то зимой к Зузе в окно, застала их в объятиях друг друга. Тетка Туткуля не была зловредной. Просто ей, не изведавшей настоящего счастья, оставалось лишь радоваться счастью других. Радуясь ему, как засыхающее дерево нежданно распустившейся почке, она и бегала по деревне, шепотом сообщая всем:
— Что, не говорила я? Никакой чахотки у Зузы нет! Просто она… по доброму слову истосковалась.
Люди сперва улыбались, потом давали волю своему любопытству:
— По доброму слову, говорите? Как это, тетушка?
— Ну… любовь у них с Павлом.
Когда об этом шушукались по всей деревне, когда не одна Туткуля, но и другие видели, как Павол приходит к Зузе, как они вместе работают во дворе, ухаживают за скотиной и таскают из колодца тяжелые ведра с водой, — тогда пересуды пошли громче. Женщины, которым жизнь не оставила ничего, кроме беспросветного труда, из зависти злословили:
— Еще и полгода не прошло, как узнала про Марека…
— Да уж… хоть бы траур доносила.
Но мужики, в жилах которых с весной забродили новые соки, снисходительно отмахивались от бабьей болтовни.
— Ну и что? Молодая… без мужика не обойтись.
— А хорошего парня днем с огнем не сыщешь.
Староста Ширанец уклонялся от подобных разговоров. Они были ему крайне неприятны по причинам, скрытым от других. Никто и не подозревал, что эти толки для него — нож острый. Если увильнуть не удавалось, он делал вид, что не придает этому значения, и на вопросы соседей отвечал:
— А я все равно не верю. Баба ворожила, да надвое положила. Павол — парень молодой, сегодня здесь, завтра там, везде найдет себе баб хоть десяток. Что ему за неволя хомут на шею надевать!
Говоря так, он очень хотел, чтобы его слова дошли до Зузиных ушей.
Люди пожимали плечами, не зная, кому верить. На ясные речи Туткули староста напустил туману сомнений. Эти сомнения были как повисшая на острых макушках елей дождевая туча — недвижная, тяжелая, непроницаемая.
Когда о них стала судачить вся деревня, Зуза сказала Павлу:
— Нам надо о свадьбе подумать…
— Да уж как-нибудь уладим это дело, Зузочка, не беспокойся!
Он обнял ее и крепко прижал к себе. Заглянув в ее голубые глаза, он ожидал увидеть доверие к себе, но встретил тревогу. Она схватила его за руки и глухим от волнения голосом шепнула:
— Это надо… как можно скорей!
Павол в недоумении не нашелся что сказать. Выдержав паузу, она продолжала, захлебываясь быстрой речью:
— Завтра же пойду к старосте за свидетельством.
— Завтра же?.. Почему завтра? — наконец пришло ему в голову поинтересоваться.
Его правая рука, обнимавшая Зузу, скользнула по ее теплому плечу. Зуза прильнула к Павлу всем телом, всем, что было любящего в ее женском естестве.
— А ты не знаешь?
— Ну, говори…
— Ведь уж, поди… три месяца!
В первый момент его ошеломило. Ребенок? Вопрос вырос перед ним, как гора, и был настолько неожиданным, что Павол не мог сразу собраться с мыслями. В самом деле… Ведь он даже не подумал об этом. Зузу он любил, ради Зузы готов на все, но ребенок… Уж больно не ко времени. Ни свадьбы, ни даже официальной справки о смерти Марека, ни развода — и вот Зуза уже носит под сердцем плод его любви. Пройдет месяц, два, и люди станут показывать на нее пальцем, шептаться и отравлять ей жизнь… Нет, не бывать этому! Никто не посмеет ее обидеть! Он что было мочи прижал Зузу к себе, порывисто запрокинул ей голову и поцеловал, а потом, словно лаская ее каждым своим словом, сказал:
— Сходи к старосте, Зузочка, сходи! Если можешь, пойди завтра же. Жалко, мне надо в Витковице… я бы сам все уладил у старосты.
Зуза затрепетала от счастья, как дерево, омытое майским дождем.
— Схожу, Павол, завтра же схожу.
И пошла. Староста сидел перед толстой колодой и крепил гвоздями грабли, когда Зуза появилась во дворе. Солнце садилось за горы, и окна домов алели от его крови. Стаи ворон спешили к чернеющему лесу на ночлег.
— Зачем пожаловала?
Староста взглянул на нее из-под насупленных бровей, и в его зеленоватых глазах мелькнуло нечто большее, чем этот вопрос.
— Мне надо свидетельство, что Марек умер.
