Прошло уже года три, как она его не видала. За это время мальчик не по возрасту вырос, но Персида узнала его с первого взгляда, и сердце у нее дрогнуло. Она увидела перед собой Регину, худую, только кожа да кости, с болезненно-желтым лицом, кривым ртом и остекленевшими глазами, и тут же представила, как она, одинокая, в полном отчаянии и со смертельным страхом в душе блуждает по лесу в Кладове. Персиде хотелось бежать без оглядки, и вместе с тем ей было жалко бедного Банди и хотелось узнать, что он делал все это время, пока она его не видела.
Банди, заметив, что кто-то пристально смотрит на него, испугался, словно злоумышленник, встретившийся взглядом со своим преследователем, но узнав Персиду, смотал удочку, приготовившись на всякий случай бежать.
Девушка поманила его к себе, и он, униженный и покорный, боязливо подошел к ней, словно собака к своему хозяину.
— Здравствуй, Банди! Что ты делаешь?
— Рыбу ловлю.
— А где ты был все это время?
— Да-все здесь: то в Липове, то в Радне.
— Как же ты живешь?
— Как придется.
— Не хочешь ли пойти со мной к маме? — спросила растроганная Персида.
В ее взгляде и особенно в голосе отражалась такая любовь, что лицо у мальчика просветлело.
Он отрицательно покачал головой, но был так растроган, что крупные слезы, навернувшись на глаза, потекли по его обветренным и загоревшим щекам.
— Не плачь, Банди. Чего ты плачешь, ведь я ничего плохого тебе не сделаю?
— Ты знала мою маму и всегда была к ней так добра.
Персида вздрогнула.
По дороге домой она удостоверилась, что мальчик, оставшись совсем один, повзрослел. Разговорчивее он не стал, но чувствовалось, что он очень сообразительный, а ответы его звучали обдуманно, даже как-то по-старчески.
Но духовная его жизнь была так же скудна, как и раньше, и вскоре Персида начала раскаиваться, что не оставила его на берегу ловить рыбу. Она стала побаиваться его. Привязанность Банди к Персиде приобрела вид душевной болезни. Ее повсюду преследовал его взгляд, который непрестанно напоминал ей остекленевшие глаза Регины.
Что и говорить, Банди каждый день таскал корзины Мары на базар, а вечером приносил их обратно, но делал это второпях, а потом стремглав бежал домой и с тревогой смотрел на Персиду, словно боялся, что за время его отсутствия что-то случилось. Таким образом, она никак не могла избавиться от его надзора.
В воскресенье утром, посмотрев Персиде в глаза, Банди забеспокоился, а когда она вернулась из церкви, он прямо застонал, как будто знал или чувствовал все, что переживала она.
Во вторник Мара, слегка встревоженная, вернулась домой раньше времени.
Все толковали о том, что Хубэр поссорился с сыном, который разбил ему голову и мог бы зарезать длинным ножом, не подскочи вовремя подручный и не спаси его.
Мару все это не касалось, но все же она чувствовала, что произошло великое несчастье, и поспешила домой, чтобы дочь, не дай бог, не узнала обо всем, что произошло, от кого-нибудь другого.
Персида выслушала мать с иронической улыбкой.
— Вранье! Бесстыдное вранье! — воскликнула она. — Хубэрнацл на такое не способен! Пусть я умру, если это правда! Не верю!
Хотя Персида и не верила, но не бывает дыма без огня, и поэтому она встревожилась.
Взгляд ее остановился на Банди, который, услышав, что она громко разговаривает, появился на пороге.
— Пойду и узнаю всю правду от людей, которые не врут, — решительно заявила Персида. — Мать Аеджидия должна все знать!
— А тебе-то что за дело?! — стала возражать озабоченная Мара.
Персида встала перед ней и пристально посмотрела в глаза.
— Ты, пожалуйста, представь, — заговорила она, — что бы почувствовал он, если бы узнал, что я поругалась с тобой и хотела наброситься на тебя с ножом. Или это все неправда и нужно как можно скорее все выбросить из головы, или это правда, — тут голос ее дрогнул, — и тогда виновата во всем я!
— Почему же это ты виновата? — закричала Мара, выходя из себя.
— Потому что, если он когда-нибудь и терял разум, то только тогда, когда имел несчастье видеть меня!
Мара трижды осенила себя крестным знамением.
— Святая Мария, дева пречистая, — воскликнула она, — помоги мне, всемилостивая. Разве нет на свете других женщин?! Если бы не ты, была бы другая. Если нет у кого ума, так его и не будет! Почему же никто другой из себя не выходит?!
— Потому что я соблазнила только его одного! — проговорила Персида упавшим голосом и взяла накидку, чтобы идти в монастырь в сопровождении Банди.
Маре хотелось встать у дочери на дороге и крикнуть, что только через ее труп она выйдет из дома. Но зачем ее останавливать?
— Иди! — сказала она. — Пусть мать-экономка выбьет из твоей головы эту дурь.
Персида упрямо наклонила голову и торопливо и решительно вышла из дома.
Она всем сердцем чувствовала, что час ее рожденья был несчастьем для дома Хубэра, и никто не мог бы переубедить ее.
