— А что, оставаться в городе и ждать смерти? В деревне есть крестьянская армия, можно защищаться. Притом половина отряда охранников тоже хочет уйти.
— Чье это решение?
— Ли Кэ. Он так постановил, получив вчера вечером известия с фронта. В полночь были отозваны со всех улиц дозоры бойскаутов и пикетчиков, а в четыре часа утра они вместе с членами различных организаций покинули город.
— А как же уездный комитет партии? Мы ничего не знаем.
— Линь Цзычуну все известно. Он давно исчез. А я хотела известить тебя.
— А как Ли Кэ?
— И он ушел из города. Его рана еще не зажила, и он был вынужден отправиться первым.
— А ты?
— Я тоже хочу уйти в Наньсян. Сейчас думаю сообщить Лю, чтобы и она скрылась.
Фан Лолань словно свалился в ледяной погреб. Биение его сердца почти прекратилось. Однако капли пота величиной с соевый боб непрерывно скатывались со лба. Забыв даже попрощаться с Сунь Уян, он повернулся, намереваясь идти.
— Лолань, скорей же уходи из города со своей женой! Она ведь тоже стриженая! Будь решителен! — искренне посоветовала ему Сунь Уян и, спокойно улыбнувшись, пошла дальше.
Фан Лолань поспешно возвратился домой и, войдя в двери, удивился. У окна гостиной стояли Чэнь Чжун и Чжоу Шида и с печальными лицами глядели в небо. В плетеном кресле, повесив голову, сидела госпожа Фан.
Как только появился Фан Лолань, все в комнате наперебой заговорили. Фан Лолань вытирал пот и только произносил:
— Ужасно, ужасно! Я получил страшные известия!
— О том, что сбежал начальник уезда! — быстро спросил Чэнь Чжун.
— Сбежал? Я об этом ничего не знаю, — удивился Фан Лолань.
— Сбежал. Только что нам рассказал Шида.
— Лолань, где ты пропадал полдня? Мы ждем и волнуемся. Только что сестра Чжан повела Фанхуа к тете. А нам что делать? Говорят, новости очень плохи!
Голос госпожи Фан дрожал. Не отвечая жене, Фан Лолань подробно рассказал о разговоре с Сунь Уян и даже не забыл упомянуть о ее забинтованной груди.
— Сунь Уян очень заботлива, — колко заметила госпожа Фан. — Скорей уходи в деревню, я же не пойду.
Чэнь Чжун и Чжоу Шида покачали головой.
— Мэйли, ты опять сердишься? — заволновался Фан Лолань. — Как это ты не пойдешь?
— Госпожа Фан, спасаться, конечно, нужно. Только вот бегство в деревню — не выход из положения, — медленно проговорил Чжоу Шида, подергивая при каждом слове плечом.
— Наньсян — лишь временное убежище. Там будет видно. Может быть, мы уедем в Шаши[35]. Там есть международный сеттльмент, и там живет старший брат Мэйли.
Мужчины одобрили этот план. Госпожа Фан тоже, по-видимому, была согласна.
— Брат Чжун, а как ты? — успокоившись и вытирая последние капельки пота, спросил Фан Лолань у Чэнь Чжуна.
— Ему все равно, — ответил за него Чжоу Шида. — И для тебя, брат Лолань, это не имеет значения. Но Ху Гогуан очень тебя ненавидит, и нужно остерегаться. Говорят, что этот господин уже переметнулся на ту сторону.
Фан Лолань понял, что под «той стороной» подразумевается армия, идущая с верховья, и взволнованно вздохнул.
Чжоу Шида, поглядев на солнце, сказал госпоже Фан:
— Уже поздно! Скорей собирайтесь и уходите!
Он не успел закончить, как вбежала Чжан. Лицо ее раскраснелось, а обычно собранные в узел волосы растрепались. Было ясно, что она быстро бежала.
— Вражеская армия уже вступила в Усинцяо! — задыхаясь, проговорила она.
— Как? В Усинцяо? Ведь это десять ли от города! — вскрикнул вспотевший Чэнь Чжун.
— А где мой Фанхуа? — схватив руку Чжан, спросила чуть не плачущим голосом госпожа Фан.
— У тети. Не беспокойся, Мэйли. Что вы с господином Фаном собираетесь делать?
— Чтобы пройти десять ли, нужен час. Мэйли, не надо нервничать, — пытался успокоить жену с трудом сохранявший хладнокровие Фан Лолань.
Госпожа Фан предложила Чжан тоже уйти вместе с ними в деревню, но та ответила:
— Я думаю спрятаться в доме тетки за восточными воротами. Я нестриженая и не привлеку к себе внимания. Но вы отправляйтесь скорее, если решили уходить. Как бы не закрыли городские ворота!
Фан Лолань с женой достигли наконец буддийского монастыря, где и решили немного отдохнуть. Это место отстояло от южных ворот города всего на пять ли, и сюда продолжали долетать звуки постепенно прекращающихся выстрелов.
Фан Лолань закрыл ворота храма, приподнял полу синего халата и сел на низенькую скамейку перед нишей с богиней милосердия. Жену он посадил рядом. Оба печально глядели друг на друга и молчали. На колонне западной стены все еще висел полуоборванный лист белой бумаги: «Крестьянская детская школа…» — напоминающий о том, что после того, как монахини вышли замуж, монастырь был превращен в школу. Сейчас же здесь остались лишь голые стены.
