Вот в этом сокровенный смысл слов царя Давида: «Все кости мои глаголют»… Пение должно звучать в самом мозгу костей, там должно быть обиталище напева — высшей хвалы господу богу, благословенно имя его! Это — не напев смертного существа, это — не выдуманный напев! Это — доля того напева, под звуки которого бог сотворил мир; доля души, которую он вдохнул в мир…
Так в горней выси поет сонмище ангельское! Так пел рабби, да будет благословенна память его!
Занятия прервал; неопрятного вида детина, грузчик, опоясанный веревкой. Он вошел в молельню, поставил на стол перед главой ешибота миску гречневой каши с ломтем хлеба и грубым голосом сказал:
— Реб Тевл посылает еду главе ешибота! — Уходя, он обернулся и добавил: — За миской приду потом.
Выбитый голосом неотесанного грузчика из сферы божественной гармонии, глава ешибота тяжело поднялся и, волоча ноги в огромных сапогах, подошел к рукомойнику, чтобы совершить омовение.
Двигаясь, он продолжал говорить, но уже с меньшим жаром, а ученик, застыв на своем месте и насторожив уши, следовал за ним пылающим завороженным взглядом.
— Но я, — говорил далее реб Екл голосом, полным скорби, — я даже не удостоен постигнуть, которая эта степень! На которые Небесные врата это приходится! Конечно, — прибавил он уже с улыбкой, — необходимые испытания и тайные слова-заклятья я знаю и, быть может, еще сегодня посвящу тебя в них.
Глаза ученика чуть не вылезают из орбит; с разинутым ртом застыл он, боясь пропустить хоть слово. Но рабби умолкает, моет руки, вытирает их и возвращается к столу, бормоча слабыми губами молитву…
Дрожащей исхудалой рукой поднимает он миску. Пар обволакивает и обдает теплом его костистое лицо; потом старик ставит миску на место, берет в правую руку ложку, а левую греет о края миски. При этом он разминает языком на беззубых деснах кусочек хлебного мякиша, посыпанный солью.
Согрев лицо и руки, он сильно морщит лоб, сводит синие сухие губы и начинает дуть!
В течение всего этого времени ученик не отрывал от него глаз. И когда дрожащий рот рабби двинулся навстречу первой ложке гречневой каши, у Лемеха почему-то больно защемило сердце; он закрыл лицо обеими руками и весь сжался.
Через несколько минут в молельню вошел другой детина, неся миску гречневой каши и ломоть хлеба.
— Реб Иойсеф посылает ученику завтрак!
Но ученик не отнимал от лица рта.
Глава ешибота отложил в сторону ложку и подошел к нему. Мгновение он с гордой любовью смотрел на него, потом, обернув руку полой, прикоснулся к его плечу.
— Тебе принесли поесть, — мягко потормошил он его.
Ученик печально и медленно отнял от лица руки. Лицо его было еще бледнее, и глаза, в темных кругах, горели еще более диким огнем.
— Знаю, рабби! — ответил он. — Но я не буду сегодня есть!
— Четвертый день поста? — удивился глава ешибота. — И без меня? — добавил он с упреком.
— Это совсем иной сути пост, — отозвался ученик, — это покаянный пост!
— О чем ты говоришь? Ты — и покаянный пост?
— Да, рабби! покаянный… Одним мгновением раньше, когда вы начали есть, я оступился — у меня явилась мысль преступить заповедь «Не пожелай…»!
В эту же ночь, поздней порой, ученик будил своего рабби. Оба они спали друг против друга на скамьях в молельне.
— Рабби! Рабби! — звал он слабым голосом.
— Что? Что? — испуганно встрепенулся глава ешибота.
— Я только что сподобился самой высокой степени…
— Каким образом? — спросил глава ешибота, еще не вполне проснувшись.
— Во мне пело!
Глава ешибота присел.
— Как, как?
— Сам не знаю, рабби, — отвечал ученик еще более слабым голосом, — мне не спалось, и я углубился мыслями в ваши слова…Я хотел во что бы то ни стало познать этот напев… И от великого огорчения, что не знаю напева, я начал плакать… Все во мне рыдало; все существо мое плакалось господу богу!
При этом я произнес заклятье, одно из тех, что вы мне открыли… И дивное дело: не устами, не ртом, оно сотворилось как-то там, внутри… само от себя! Внезапно мне стало светло… Глаза закрыты, а мне светло, очень светло, необыкновенно светло!..
— Вот! — глава ешибота наклонился к ученику.
— И от этого света мне стало потом так хорошо, так легко… Мне казалось, что я стал невесом, что тело мое утратило свою тяжесть, и я могу летать…
— Вот! Вот!
— Потом я стал весел, оживлен, смешлив… Лицо мое было неподвижно, губы тоже, и все же я смеялся!
— Вот! Вот! Вот! От самого существа веселья.
— Потом во мне что-то зазвучало, вроде начало какого-то напева зазвучало.
Глава ешибота соскочил со своей скамьи и мигом очутился возле своего ученика.
— Ну! Ну!
— Потом я услышал, как во мне начало петь!
— Что ты испытывал? Что? Что? Говори!
— Я ощущал, что все мои чувства глухо-наглухо закрыты, а где-то там внутри поет… И по-настоящему поет, как надо, но без слов, вот так…
— Как? Как?
— Нет, не могу… Я только что знал… Потом это пение обратилось… Обратилось…
— Во что обратилось, во что?..
