Вся дорога от дома до синагоги была выложена коврами. Звуки оркестра возносились к самому небу, луна и звезды плясали. Оглушенные, сконфуженные, онемели высокие фабричные трубы! Улица купалась в свете, который лился из танцевальных зал. Свет лился, как вино, а вино, как вода! Вчера сыграли свадьбу, сегодня молодожены отправились в свадебное путешествие.
Они захотели и поженились. Ты, наверно, думаешь, что они очень нуждались друг в друге, жить не могли врозь? Ничего похожего! У жениха на фабрике несколько знакомых девушек. За день до свадьбы он устроил для них пирушку и для каждой припас подарок, чтоб не забыла его во время разлуки. Веселая это была пирушка, пожалуй, веселее, чем свадьба, вино здесь пили получше…
Среди девушек находилась и замужняя женщина, жена ткача… Я его знаю — пьяница! Но поди угадай, пьет ли он потому, что она так ведет себя, или же она ведет себя так оттого, что он пьет. А может быть, причина поведения обоих в том, что «Алшех» здесь вышел из моды, публика предпочитает ему прогулку по субботам. В общем, пирушка удалась на славу. Невеста тоже не отличается добродетелью. Когда-то девушка была подобна зеркалу, которому достаточно одного лишь дуновения, чтобы помутнеть, теперешние же барышни как сита, чего только не пропустили сквозь себя… Знаю одно: невеста месяц целовалась с бухгалтером, месяц — с представителем фирмы, а на прогулку выезжала с обоими вместе…
И все-таки отпрыски моих хозяев поженились и теперь совершают свадебное путешествие. А мы с душой моей Мирьям не можем жить вместе, несмотря на то что нужны друг другу, как хлеб, как вода, как воздух. Несмотря на то что наши мысли едины, что мы с ней одна плоть и кровь, она все же вынуждена оставаться у тебя и портить глаза шитьем, а я, я осужден жить здесь один и ткать, ткать, пусть голова пылает и сердце обливается кровью. Соединиться мы не можем!
Что сказать о ткаче, обремененном семьей? Не знаю, как дома, а посмотрел бы ты на него на фабрике: гнется в три погибели, стелькой стелется перед хозяином и его «людьми», духа их боится, мучительно ловит одобрительный взгляд… Бррр! Меня пробирает дрожь, когда я вижу такое! Нет, на это я никогда не пойду! Пусть поглотит меня вечный мрак, лишив счастья, сочувствия, проблеска надежды; пусть донимает голод, пусть я останусь распростертым на мокрой земле, под плачущим небом, как бесприютный червь, но только не это! Если не станет лучше, то пропало. Пусть душа моя Мирьям забудет меня, если сможет, пусть изменит, если захочет, или же пусть страдает вместе со мной хотя бы на расстоянии. Должна же когда-нибудь земля расцвести радостью. Может быть, миру нужны для этого наши слезы, наша кровь, что ж, мы их не пожалеем для счастья других!
Продолжать письмо мне помешал свет, вдруг проникший в мой полутемный угол. Я оглянулся — оконце пылает: где-то пожар, не фабрика ли горит?..
Ты спрашиваешь, отчего так плохи наши дела? Почему становится все хуже? Это понять нетрудно, подставь только свои длинные уши. Во сколько ценится труд ткача, зависит и от рабочего и от работодателя. Чтобы жить хоть сколько-нибудь сносно, ткач стремится продать свой труд подороже, хозяин же, наоборот, старается заплатить за работу поменьше, чтобы получить большую прибыль. Когда работы много, а ткачей не хватает, фабрикант вынужден платить столько, сколько потребует рабочий, когда же ткачей много, а работы мало, рабочий вынужден мириться с тем, что предлагает ему фабрикант. А ткачей с каждым днем становится больше, число их растет, как на дрожжах… Об этом уже кричат воробьи на крыше, но так как ты сапожник, да еще такой сапожник, который не пошел дальше «Алшеха», тебе это еще неизвестно.
Борьба за работу растет среди ткачей изо дня в день. Молодые ткачи, которые могут работать дольше и больше выработать, вытесняют стариков; холостые, могущие прожить и на маленький заработок, вытесняют семейных, нуждающихся в большем. Подрастающие подмастерья вытесняют и тех и других… А тут еще прошел слух, будто какие-то новоиспеченные молодые благотворители собираются открыть ремесленные школы, которые каждый год будут выпускать все новых ткачей.
Мало того, что плохо, так этому плохому стараются еще придать приличный вид; и гладким оно должно быть, и округлым, и хорошо пригнанным, как ярмо на шее.
Недалеко то время, когда семеро ткачей, схватив за полы одного хозяина[54], будут умолять: «Дай, дай нам работу, пускай наполовину бесплатную, пускай задаром, только бы работать, только бы не слышать жалоб наших жен, которым вторят дети…»
Не веришь? Ты считаешь, что всему есть предел и дальше так продолжаться не может? А я верю, что работа — это тоже своего рода хмель, она опьяняет, оглушает, забивает голову так, что теряешь представление о себе и обо всем окружающем; это вроде водки.
