Он нес под мышкой коробку, в коробке был паровозик. Каролко поднимался на цыпочки и шел гордый, потому что рядом был отец. А тот чувствовал в руке маленькую ручку Каролко, тоненькую и такую нежную. Он опустил глаза: белые волосики были шелковистее шелка. У него сжалось сердце — что с ними будет? Что будет с Каролко, с ним? Нет, с Каролко ничего не должно случиться. Ничего, или он разнесет весь свет. Он покорится, если нужно будет покориться, простит ей все, если нужно будет прощать — но только с Каролко ничего не должно произойти. Конечно, с Геленкой тоже. Правда, Гела уже большая, совсем барышня. Вот поднимет якорь, уедет, и никто ей не будет нужен. Гелена самостоятельная, умная, за нее нечего опасаться. Даже если бы они развелись, она бы, наверно, не мучалась, не любит она его в последнее время. Конечно, есть на то причины, вот и последний раз, не надо было так срываться. Да разве сдержишься с этой дурищей, ишь, курву из себя изображает. В ее-то годы. Ей скоро сорок, да, точно, они поженились летом, восемнадцать лет назад, как раз перед восстанием. А какая была милая девушка, робкая и — красивая. И вот через восемнадцать лет вздумалось потаскушку из себя строить. Я до сих пор не жила, я сейчас хочу жить. Знаю я, что это значит, когда женщина хочет жить. Ты испортил мне жизнь. Все растащил, меня пустил по миру. Еще что скажешь? Еще: любви я с тобой не испробовала. Любви! Не испробовала — как будто это валерианка! Как будто любовь можно вызвать нажатием кнопки, нажмешь — и весь дом наполнится любовью. Как будто любовь можно пустить, как воду из крана. Или она есть, или нет ее. Что мне делать, если ее нет? Кровью, что ли, харкать? Все равно не поможет. В таких случаях ничего не помогает. В наше время можно спокойно и без любви жить, прилично и спокойно, нечего выдумывать бог знает что. Дуреха, выдумала себе что-то и все вокруг себя рушит как сумасшедшая.
Каролко споткнулся, и он крепче ухватил его.
— Хочешь на руки?
— Нет, — сказал Каролко гордо. — Я не устал. — Хотя личико покраснело от напряжения. Глаза у него были большие и голубые-голубые.
— Конечно, — согласился отец. — Мы же мужчины.
— Я хочу быть таким же большим, как ты.
— Ничего, будешь.
— А когда я стану такой же большой?
— Вот съешь побольше каши!
— Не хочу кашу! Почему кашу?
— Это так говорится. А каша полезная.
— Я и в садике кашу не ем. Не хочу кашу! Каша не полезная.
— Ты у нас все знаешь.
— Не полезная, никогда не буду есть кашу. Никогда, никогда.
— Ну и не вырастешь.
— Нет, вырасту. И буду такой же большой, как ты. Еще больше. Как деревья.
— Опять ты споришь?
— А потом я буду солдатом. Когда вырасту.
— Ты же хотел быть машинистом?
— Да, но они всегда грязные. Им надо часто умываться. А я не хочу все время умываться. Поэтому я буду солдатом. Как ты. Генералом.
— Я не генерал.
— Нет, генерал. Я и в садике сказал, что ты генерал. И я буду самый главный генерал. И буду ходить с красным пистолетом.
— Ну, это другое дело, — сказал отец. — Красный пистолет — это дело.
Около них, завывая, проехала скорая. Каролко остановился и заткнул уши. Он так и стоял с заткнутыми ушами, даже после того, как машина проехала.
— Она уже проехала, — сказал ему отец. — Не бойся, генерал.
— Я не боюсь, — сказал Каролко. — Но она так визжала. Она что, больная, раз так визжит?
— Это скорая помощь, — сказал отец. — Она должна торопиться. Поэтому и гудит, чтобы все перед ней расступились.
— Почему, чтобы все перед ней расступились?
— Потому что она везет раненого.
— А кого ранили?
— Не знаю, сынок. Помолчи хоть минутку.
